Часть 1

Дверь в Залу Совета распахнулась с оглушительным треском, перепугав местных заговорщиков, решивших в перерыве между заговорами немного поработать и разобрать, наконец, накопленные бумаги, прошения и письма. Местных заговорщиков было трое: все, как и полагается, знатные, умные, и коварные настолько, что несколько раз умудрились уже перехитрить сами себя. Ближний к дверям — высокий и худощавый, нескладный граф Гедеон с вечной бледностью лица, даже вскочил на дверной треск. Два других — барон Гаде и маркиз Ламарк, как более опытные, остались сидеть на месте, не выражая никакого удивления внезапному не самому тактичному вторжению, в конце концов, они видали и не такое! На пороге, всё ещё тяжело и яростно дыша, стояла леди Алоизия — женщина очень мрачная, вошедшая когда-то в Совет Короны по протекции мужа, а после сжившая его с этого поста, полностью заменив, оказавшись беспринципной интриганкой, рвущейся к власти. -Какой сюрприз! — граф Гедеон сумел очнуться от этого внезапного вторжения и сел обратно за стол, с насмешливостью глядя на проходящую в залу Алоизию, — вы, дорогая, как летний луч! -Ваши шутки неуместны! — огрызнулся «летний луч», усаживаясь за стол интриганов. — Вы не представляете! Нет, вы даже не представляете, что творит этот проклятый Ронан! Ронан был головной болью всех заговорщиков королевства. Во-первых, он был первым в Совете Короны, во-вторых, был наставником и учителем Его Величества короля Карла с детства, призванный по личному доверию отца Карла. Стоило ли удивляться тому, что молодой король, лишившись отца, с которым не был близок и, заняв трон, что пугал и манил его, занял позицию и посвятил своё абсолютное доверие старому Ронану? Имея Совет Короны под боком, куда входила вся знать и Высший Жрец, король оставлял слово за Ронаном, усиливая недовольство среди всего Совета, поскольку то, чего хотел Ронан, обычно расходилось с тем, чего хотел Совет, вернее, большинство Совета, ибо плохи министры и советники, что могут договориться в каждом вопросе на единодушное решение. -Что на этот раз? — барон Гаде сделал вид, что происходящее его не волнует, но это была лишь видимость, выработанная привычкой многих лет. -Ронан воспротивился заключению торгового соглашения с Монтгомери! — Алоизия обхватила голову руками. Здесь у нее был и личный интерес, и интерес короны. Монтгомери — сильный, не отличающийся преданностью род, торговал как с врагами короля Карла, так и с друзьями. Он не имел никакого морального терзания и стремился лишь к прибыли. Алоизия рассчитывала в течение трёх месяцев проект торгового соглашения, надеясь стать во главе этого дела и пополнить свой карман. -Как? — маркиз Ламарк побледнел. Его тоже прельщала идея торговли с домом Монтгомери, у которых были возможности достать любой товар, даже тот, что приходилось добывать во вражеских землях. -Вот так! — Алоизия ударила ладонью по столу. — Он считает, что Монтгомери могут использовать шпионов и доносить вражеским землям все наши расположения и вообще оказывать моральное разложение среди наших торговцев! -Бред! — возмутился Ламарк, — среди всех древних родов, да не в обиду вам, друзья, Монтгомери самые честные. Они честно говорят, что торгуют со всеми и плевать хотели на трон, власть — их волнуют деньги. Алоизия, Гедеон и Гаде впились в Ламарка тяжелым взглядом. Маркиз не смутился: -Разумеется, я не одобряю этого, как не одобряю действий… Ронана. Опасная пауза ясно дала намек на недовольство самим королём, ведь болтают все: советники и крестьяне, жрецы и бродячее отребье. Но послушал король именно Ронана. Послушал и слепо доверился. А Ронану легко — он учил своего короля добродетели и истории, учил языкам, философии, астрономии, географии и милосердию. Но разве трон остаётся надолго в процветании за тем, кто имеет в сердце добродетель, преисполнен милосердия и может назвать все реки королевства, которым управляет? Для власти нужно нечто большее — готовность сподличать ради блага народа, выбрать меньшую жертву, принести её и позаботиться об истории. Ронан не король, поэтому может жить принципом: с продажными людьми нельзя связываться. Но Карл — король. Его принципы должны быть иными. Так почему это понимают все, кроме него? -Мы все знаем, — медленно заговорил Гедеон, — каковы последствия этого решения. Монтгомери не будут оказывать нам поддержку, мы потеряем часть товаров и торговых путей, не сможем пополнить казну, а дальше…продолжать? -Не надо, — попросила Алоизия, ещё не отошедшая от удара. Торговое соглашение было в кармане! Карл как-то не препятствовал ему, не выражал удовольствия, но давал относительную свободу. И тут всё накрылось. А виной всему Ронан! Ронан, потому что короля винить нельзя. -Значит, нам нужно действовать… — Гаде не спрашивал, он медленно обводил собравшихся в зале, ища поддержки, первым высказывая то, о чём они давно думали. И не таких губили и подставляли. А теперь хоть для блага. Надоел этот Ронан! Лезет всюду, не разбираясь совершенно. Надо бороться. Это встряхнуло советников. Действие — свершённое или хотя бы обдумывающееся, гораздо лучше, чем слепое прозябание и жалобы. Действовать! Опасное слово в опасном обществе. -В чём его слабость? — быстро спросил Ламарк, принимая игру и даже распрямляясь от удовольствия. -Добродетель! — фыркнула Алоизия. -Вера в свою непогрешимость! — в тон ей добавил граф Гедеон, тоже оживляясь. Ему нравилась борьба. -Подставить? — барон Гаде оглядел своих соратников. — Кто на нашей стороне? -Те, кто не достиг чего-то из-за Ронана. То есть, почти весь совет. Вопрос не в этом, — Ламарк уже прикидывал варианты, — король привязан к Ронану. Нужно сделать так, чтобы у него не оставалось выбора. Нужно чтобы за Ронаном вскрылось страшное преступление, и Карл должен будет уступить. Нужно, чтобы это преступление дошло до народа. -Может того…- неуверенно предложил Гедеон, — в ссылку его? -Нет! — резко возразила Алоизия, — король вернет его. Нужно сделать так, чтобы не оставалось никакого пути! Никакого отступления! -Как же вас задело! — усмехнулся Ламарк, — идеи, друзья, идеи?! *** Шёпоты оплетают королевство. в этих шёпотах зарождаются опасные слухи. Нет ничего опаснее того, что сказано в этом шёпоте. Ламарк, Алоизия, Гаде и Гедеон выступают единый силой. Они продолжают переругиваться на совещаниях, а после, собравшись то в одном закоулке, то в другом, забывают мелкие нападки, видя перед собой одну цель: Ронан! А Ронан благостен и добродетелен. Тихим тоном он вещает от имени короны о милосердии, о необходимости заботиться о благе нищих и сирых, кормить голодных и исцелять проказных. Со слезами восхищения слушает его речь король Карл — эти речи милы его сердцу. -Да ради богов! — не выдерживает среди совещания Верховный Жрец, — нельзя думать о внутреннем благе. Вы слышали, что говорят наши полководцы? Они говорят о новых набегах наемников то с севера, то с юга… поверьте, мне мила мысль о том, чтобы заботиться о народе — она мила всем, но поддаваясь врагу внутреннему, мы проиграем врагу внешнему! -Бог милостив! Он видит наши щедроты земного пути, он защитит нас! — возражает Ронан и в тихом восторге вздыхает король Карл, в сердце его благодать, ему тошно от мыслей о всяких войнах и наемниках — постигло его сердце нечто большее, и его ли вина, что это большее не вяжется с троном? Верховный Жрец капитулирует. Он умолкает с тем, чтобы не сорваться. Он политик и служитель бога. Это нужно совмещать. Приходится! Алоизия переглядывается с Гаде, он едва заметно кивает ей. Вечером леди Алоизия навещает Верховного Жреца и тихо беседует с ним. *** Растёт число сторонников падения Ронана, растёт число врагов ближайшего друга и наставника короля. Но Ронан не чувствует — полагается он на молитву или слеп? Полагается на защиту короны или на внезапную добродетель своих врагов? Ронан тихо предлагает открыть приют для сирот — народ ликует в удивлении. Ронан тихо вещает о необходимости милосердия у переулка прокажённых — народ переглядывается. Ронан говорит на совете о том, что нужно делиться с ближним и речь эта, стараниями многих советников доходит до народа — и молчит народ: делиться ему больше нечем. Падением неминуемо и безжалостно. Оно приближается. Ронан уже не герой в народе. Ронан уже виновник бед. Народ не хочет забот о сиротах и прокажённых, не хочет делиться, потому что сам нуждается в пище и в заботе. Ему приятнее рассуждать о добродетели и милосердии в сытости, а в тяжёлые времена — это лишь издевки и насмешка. Самому бы выжить… Советники разогревают народную ярость. они сами бросают недовольство, задерживают поставки хлебов, лишь бы пошатнулось могущество Ронана и оно шатается. Ронан остаётся совершенно один — даже если есть в совете те, кто сочувствует ему, те не высовываются, зная, что в такой момент нужно присоединиться к большинству, зная, что трусость позволяет выжить и пережить. А грехи и замолить можно! Да и грехи ли? Так, методы! В роковой день выходит король Карл к своему народу. Говорит, слёз в глазах не скрывая. Речь не трогает толпу. Толпа хочет крови. Толпа хочет падения Ронана. И Карл, наученный Ронаном, вынужден отступить. Выходит Ронан к толпе, та сминает его без всякого сожаления и раздумья. Еще пару мгновений можно различить его седую голову, да хрупкое тело, но миг — и всё кончено. Бездыханное нечто — всё, что осталось от советника. Плачет король. Отворачиваются советники, вроде бы смущенные, а некоторые едва таящие триумф. Верит толпа — теперь всё будет иначе. *** Зала Совета мрачна и тиха. Нет слов у советников, вечных заговорщиков, вечных борцов за благо народа. Молчит Алоизия, скрестил руки на груди Гедеон, ни на кого не смотрит Ламарк, голову опустил Гаде… Молчание длится и разъедает всё несказанное душу, выворачивает и терзает, мучает. Наконец Гедеон не выдерживает, нарушает эту тишину, разбивает преступное молчание: -Но мы же уничтожили Ронана! -а толку? — замечает резонно Ламарк и Гедеон осекается. Ронан исчез, затихла жизнь его, смялась. Растерзанное тело похоронили в спешке, но что делать с королём, который уже отравлен всеми идеями своего наставника, такими приятными для его сердца! Исчез Ронан, но на его идеях появился Тиго — непонятно откуда вытащенный, привезенный и кем являющийся, но разделяющий идеи Карла, новый седовласый старец с заклейменным рвением служению милосердию в сердце. -Досье у меня есть, — напоминает Гаде, — в прошлом был жрецом, потом странствовал по деревням, просвещал всех о добродетели и благе, о необходимости дележа и прочее. -Избавьте! — шипит Алоизия. — Откуда их только берут?! -Уничтожим! — решает Гедеон. — Да? Сможем же? Он заговорил первым. Но не о том речь его. Опять краткосрочное решение проблемы! Это понимает Ламарк, это понимает Гаде, и даже Алоизия, наверное, уже поняла, хоть и боится сказать об этом. -Ну, ведь да? — Гедеон напрасно ищет поддержку. -Не в Тиго дело, — возражает Ламарк, взяв на себя эту смелость, дерзость и преступление. Друзья, мои речи могут казаться вам преступными, но вы сами видите, как я скорблю от них. и всё-таки надо признать… -Молчи! — Гедеон вскакивает. — Это невозможно! Он король, король! -Он больше жрец! — рявкает Боде с неожиданной силой. Гедеон оседает в кресло, беспомощно моргая, оборачивается к Алоизии, — скажи хоть ты? -Жрец на троне не к добру! — она морщится, но встаёт на сторону всеобщего блага, презрев собственное чувство и отвращение к себе самой. -Да вы…да я…- Гедеон пытается найти слова. — Да кто?! Так гибнет человек. пытается сопротивляться верный слуга трона и в целом личность весьма порядочная. Но гибнет! Нельзя не погибнуть, когда уже были сделаны шаги к падению. Нужно лишь смириться и принять. -Как насчёт принца Филиппа? — спрашивает Ламарк так быстро, словно уже не первый час обдумывает эту мысль. И так буднично, будто говорит о выборе варенья. Принц Филипп — личность твёрдая. Он молод, в его землях порядок, наведенный железной рукой и волей. Он — родственник короля, его племянник, не высовывается, правит себе тихонько в одной из захваченных когда-то отцом Карла землях и почитает венценосного дядюшку. -Твёрд характером, волен, почитает короля… — Гаде размышляет. — Согласится ли? -Согласится, коль выбора не будет, — отмахивается Ламарк. — В его землях порядок и полная прибыль казне. Похоже, что умён и не страдает грехом всеобщего милосердия. -Не нравится мне это! — замечает Гедеон. — Нехорошо… -Народу нужно процветание. К процветанию прилагается железная рука, — тихо возражает Алоизия. — Тиго, Ронан — это хорошие люди, но таких не должно быть подле трона. Король должен быть королем. Гедеон сдаётся. *** Взывают к родственным связям советники, к радости Карла, и соглашается он на частые визиты своего племянника. Филипп производит на всех благостное впечатление, держится почтением, приезжает скромно — с тремя своими советниками, а те словно тени — хлопот никаких! А советники Карла не дремлют, повышают популярность принца в народе, привлекают на свою и его сторону все новых и новых людей. И вот уже в храмах Великие жрецы возносят Филиппу «Славься!», и в народе говорят с почтением, и распевают хвальбу уличные поэты. Грозы не чувствует Карл. Не чувствует и перемен Филипп, держится улыбчиво и мягко, но воля живёт в нем — советники Карла видят это. Им нравится. Они верят в светлое будущее своей земли, видят ответ на свои муки в его лице. «Пора!» — сходятся советники во мнении. К делу приступает Алоизия — ей не привыкать. Так она стала вдовой, так осталась единственной наследницей поместий… Пара капель яда доверчивому королю — так выглядит нездоровье. Целитель, уже подкупленный, разводит руками и назначает неверное лечение. Алоизия травит все больше и больше, присылая яд с лекарствами. В народе молва: болен король! Филипп проводит все дни у постели дядюшки, бледен, скорбен, послушен. И до последнего часа не оставляет он своего поста. Сжимает руку — ослабевшую, безвольную, мертвую, заливаясь горькими слезами. А в трауре народа — триумф советников! Вот теперь заживет королевство, вот теперь будет настоящий король! Верховный Жрец благословляет Филиппа на правление. Тенями держатся его личные советники, выдыхают с облегчением бывшие советники Карла. *** Мрачна зала Совета… Кто же знал, что Филипп, управляющий железной рукой в своих владениях, почтительный племянник и волевой человек — это оболочка? Создали его таким собственные советники, диктовали и взращивали принца в клетке, каждый шаг ему прописывали, разветвляли… лик же самого Филиппа — глупость, овечья покорность, наивность и серость мысли. -Ни фантазии…- заметил Гаде с горечью, — ни тени, ни намёка! -Надо признать, его советники лучше нас, — Алоизия прикрыла усталые воспалённые глаза. Она имела тяжёлую схватку с троицей советников Филиппа. Их слаженные действия разнесли Алоизию, низвели до крупинок ничтожества. Они действовали так, словно являлись продолжениями друг друга. Они заканчивали одну мысль, придя к какому-то странному соглашению и единению. -Надо, — согласился Гаде безразлично. -Не надо! — Гедеон всколыхнулся в негодовании. — Да мы…мы же столько сделали! Мы столько провернули! Неужели теперь позволим остаться на троне такому болвану и глупцу? Неужели мы не сделаем того, что велит нам сделать наш долг для блага народа? Эта пылкая речь не произвела никакого впечатления на измотанных советников. Они даже не переглянулись меж собою. -Ну же? — Гедеон не желал отступать, — давайте! Объединим наши силы… -К чёрту! — Ламарк, молчавший весь вечер, неожиданно поднялся. Гедеон, еще не понимая сути этого движения, решил, что его слова подняли соратника. — К чёрту всех этих советников, королей и принцев. Я подаю в отставку! -Как в отставку? — от волнения Гедеон даже заикаться начал. — Ка-ак? В такую минуту? В такой сложный час? -Час всегда сложный, — возразил Гаде, поднимаясь.- Я тоже в отставку. В лужу сели мы вместе. Мне надоело. Не сговариваясь, не проронив и звука, два бывших советника покинули залу. Гедеон, не веря, смотрел им в след. Когда, возвещая неотвратимое, захлопнулась дверь, он вдруг вспомнил еще об одном человеке: -Алоизия! Ты ведь не такая! -Верно, — согласилась женщина устало, — я не такая. Но я тоже ухожу. Гаде прав — час всегда сложный, а я не хочу. Мне надоело. Короли и советники, и мы, вечно недовольные, не умеющие найти выхода… Алоизия не договорила, поднялась, направилась к дверям. -Стой! — взмолился Гедеон, — но не спешно ли твое решение? -Это лучшее решение в моей жизни, — спокойно отозвалась она. — И, что важнее, оно всецело моё. Впервые. И более не сказала и слова, вышла в немой гордости. -Но как же…как же так? — Гедеон, не понимая, не веря, смотрел на закрытую дверь, разделившую его мир на две части. Он совершенно не знал, что теперь ему делать! Каждое решение, возникающее в его мыслях, было худшим и его сил не хватало, чтобы выстроить какую-то классификацию и определить категории этих худших решений. Все его не устраивали. Не устраивали так, как не устраивали совет Ронан, Тиго, Карл, Филипп…