Глава 14

Просыпаюсь рано утром, одна. Иду в ванную комнату. Возвращаюсь к себе, сдвигаю штору и впускаю солнечный свет, который ярче любой лампы. Потом достаю из-под подушки сложенный вдвое листок. Разглаживаю. Вижу горячечный, самоуверенный почерк Адриана, разлетевшийся по странице, заполнивший все доступное место. Кое-где нажим был такой сильный, что перо порвало бумагу. Маринетт. Сами буквы моего имени сочатся ненавистью и как будто бьют в живот. Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт, Маринетт. *** Портниха приходит на следующий день, сразу после полудня — это фейри с длинными пальцами по имени Брамблвефт. Ноги чуть выгнуты назад, отчего походка несколько странная. Глаза, как у козы, карие, с черной горизонтальной линией по центру. Платье на ней — образчик собственной работы: тканое, с вышитыми колючками и шипами, образующими идущий по всей длине полосатый узор. С собой портниха принесла рулоны тканей: плотной золотой; переливчатой, как радужные крылышки жука; шелковой, легкой, как паутинка, и такой тонкой, что ее можно трижды продеть в игольное ушко, но притом достаточно прочной, так что резать ее нужно серебряными, вечно острыми ножницами; пурпурной, прошитой золотыми и серебряными нитями и такой яркой, что она, подобно лунному свету, разливается по подушкам. Все образцы развешаны на диване в гостиной Нии — на наше обозрение. Приходит даже Акита — сестрёнка Кая — и с рассеянной улыбкой пробегает пальцами по ткани. В мире смертных ничего подобного нет, и ей это прекрасно известно. Ужас последних дней не отпускает, так и отзываясь непроизвольной дрожью. Память об эльфийском фрукте подступает к горлу, вызывая и другие картины: потрескавшиеся губы слуг в доме Луки, звук ударов кожаным ремнем по обнаженной спине принца Адриана. И мое собственное имя на листке из книги. Я думала, что знаю, как сильно он ненавидит меня, но, глядя на ту бумажку, поняла, что даже не представляла всю глубину его ненависти. А ведь принц еще больше возненавидит меня, если узнает, что я видела его на коленях, избитого слугой. И то, что этим слугой был смертный, лишь добавит дозу ярости. — Мари? — окликает Ния, и я ловлю себя на том, что смотрю в окно, за которым меркнет свет уходящего дня. — Да? — Я изображаю беззаботную, лучезарную улыбку. Бриджит и Акита смеются. — О ком это ты думаешь с таким мечтательным выражением? — спрашивает Ния, и Акита снова смеется. Бридж молчит, наверно, думает, что я тронулась. Качаю головой — только бы не покраснеть. — Нет, ничего такого. Я просто… Неважно. Так о чем мы говорили? — Швея хочет снять мерку. Ты ведь самая младшая. Смотрю на Браблвефт, которая уже держит в руке мерную ленту. Поднимаюсь, становлюсь на приготовленный ящик, развожу руки. Сегодня я хорошая, послушная дочь. У меня будет красивое платье. И я буду танцевать на коронации принца Феликса, пока не собью в кровь ноги. — Не хмурьтесь, — говорит портниха и, прежде чем я успеваю извиниться, добавляет негромко: — Мне было сказано пошить платье с карманами, чтобы спрятать оружие, яд и прочие безделушки. И, конечно, нам еще нужно представить вас в наилучшем виде. От удивления я едва не падаю с ящика. — Чудесно, — шепчу в ответ вместо благодарности. Фейри не верят в словесные благодарности. Они верят в долги и сделки, а того, кому я обязана больше всего, здесь нет. Расплаты ждет принц Феликс. Она улыбается с булавкой во рту, и я улыбаюсь в ответ. Я расплачусь с ним, хотя, похоже, и с большими процентами. Он еще будет гордиться мной. А вот остальные очень, очень пожалеют. Поднимаю голову и натыкаюсь на недоверчивый взгляд Акиты. Следующая на примерку — Бриджит. Она становится на ящик, а я отхожу в сторону и наливаю еще чаю. Потом съедаю кекс и полоску ветчины. — Куда это ты ходила вчера? — интересуется Акита, наблюдая, как я, с жадностью хищной птицы, проглатываю мясо. Голод проснулся. Раздумываю, как бы избежать допроса. Отмолчаться не получится, но и объяснить толком невозможно — мой язык под заклятием. Пожимаю плечами. — Я тут заставила одного мальчишку рассказать, что случилось, — продолжает Акита — Ты ведь могла умереть. А живой осталась только потому, что им не хотелось заканчивать игру. — Они такие, какие есть, — напоминаю я. — Ничего не поделаешь, так здесь устроено. Хочешь, чтобы мир был другим? Увы, мы попали сюда. — Этот мир не единственный, — негромко говорит она. — Он — мой, — говорю я, а в груди колотится сердце. Прежде чем она успевает возразить, встаю. Иду потрогать ткань, но руки дрожат и ладони влажные от пота. Сосредотачиваюсь на ткани, жду, пока снова смогу дышать ровно, пока не рассеется паника. Сине-зеленый бархат напоминает озеро в сумерках. Какая изумительная, фантастическая ткань, расшитая мотыльками и бабочками, папоротниками и цветами. Я поднимаю ее, а под ней другой рулон — чудесного цвета серого тумана с дымчатой рябью. Все такое красивое. Платья из таких тканей носят принцессы в сказках. Конечно, Бриджит права. С теми принцессами всегда случается что-то плохое. Их колют тернии, их травят яблоками и выдают замуж за собственных отцов. Им отсекают руки, а их братьев превращают в лебедей, возлюбленных рубят на куски и сажают в горшки с базиликом. Их рвет бриллиантами, а когда они идут, то как будто ступают по лезвиям ножей. И все же они ухитряются выглядеть милыми и прекрасными. — Хочу вот это.— Бриджит указывает на рулон ткани с вышивкой у меня в руках. Мерку с нее уже сняли, и теперь на ящике, разведя руки, стоит Акита. При этом она не сводит с меня глаз, словно дает понять, что читает все мои мысли. — Этот материал первой выбрала твоя сестра, — качает головой Ния. — Пожааааалуйста, — жалобно обращается ко мне Бридж и, склонив голову набок, смотрит на меня из-под ресниц. Она и шутит и не шутит. Ей нужно выглядеть лучше всех для того мальчика, который, как предполагается, заявит о своих намерениях на коронации, и она действительно не понимает, какая польза мне от того, что я буду красивой, при моих-то обидах и раздорах. Я принужденно улыбаюсь и кладу рулон на диван. — Он весь твой. Она чмокает меня в щеку. Похоже, тучка в наших отношениях испарилась. Если бы все проблемы в моей жизни решались так вот просто Выбираю другой материал, темно-синий бархат. Акита останавливается на фиалковом, который, когда она вешает его на руку, кажется серебристо-серым. Последняя в очереди — Ния. Для себя она берет голубовато — розовый. Брамблвефт делает первые наброски — пышные юбки, изящные маленькие накидки, корсеты с вышитыми на них причудливыми существами. Словно зачарованная, смотрю на то, что портниха предлагает для меня: на корсете два золотистых жука в чем-то, напоминающем кирасы, и с гербом Морро; ниже — вышитые блестящей нитью завитки; широкие рукава — снова золото. *** На следующий день, в школе, сестра везде ходит со мной, помахивая корзинкой с нашим обедом. Я ни от кого не прячусь, держу голову повыше и на каждый взгляд отвечаю взглядом. В одном кармане юбки у меня ножичек, в другом соль, а на шее новые бусы из ягод рябины, собранных слугами. Прогуливаясь по дворцовому саду, собираю кое-что еще. — А тебе разрешили? — спрашивает Бриджит, но я не отвечаю. После полудня у нас лекция в башне — о певчих птицах. Каждый раз, чувствуя, как слабеют воля и смелость, я сжимаю холодную сталь лезвия. Кай пытается поймать мой взгляд и, когда это у него получается, подмигивает. Сидящий у противоположной стены Адриан хмуро поглядывает на наставника, но молчит. Поднимаясь, чтобы взять чернильницу из сумки, он морщится, и я думаю, как ему должно быть нелегко двигаться. Но во всех прочих отношениях принц ведет себя как обычно. Да, скрывать боль он определенно научился. Думаю о записке с моим именем, о проколотых пером местах, о чернильных брызгах, разлетевшихся по бумаге, когда он вдавливал в нее мое имя. Может, даже на столе царапины остались. Если он сделал такое с бумагой, то страшно подумать, что хочет сделать со мной. После школы практикуюсь с Морро. Он показывает мне особенно ловкий блок, и я повторяю его снова и снова, с каждым разом все лучше и быстрее, чем удивляю даже самого генерала. Потная и запыхавшаяся, возвращаюсь в дом. Умываюсь в ванной, а потом у себя в комнате разбираю школьную сумку. В самом низу, в уголке, завернутый в обрывок бумаги, лежит изъеденный червяками эльфийский фрукт, который я подобрала по дороге домой. Кладу находку на поднос и натягиваю кожаные перчатки. Потом достаю нож и режу плод на кусочки. Крохотные полоски мягкого, вязкого золотистого фрукта. Сведения об эльфийских ядах я отыскала в пыльных, захватанных пальцами книгах в библиотеке Морро. Прочитала о растущих на деревьях бледных грибах, о грибах-румянах, на которых при прикосновении выступают напоминающие кровь капли красной жидкости. В небольших дозах они вызывают паралич, в больших — смертельно опасны даже для фейри. Есть еще «сладкая смерть», вызывающая сон длиною в сто лет, и «дух-ягода», разгоняющая кровь так, что сердце в конце концов останавливается. И, конечно, эльфийский фрукт, названный в одной книге «вечным яблоком». Я достаю вынесенную из кухни бутыль соснового ликера, густого, как древесный сок, и погружаю в него фрукт — для сохранения свежим. Дрожат руки. В последнюю очередь я пробую его языком — ударяет так сильно, что я стискиваю зубы. Потом достаю другие трофеи. Лист дух-ягоды из дворцового сада. Лепесток цветка «сладкой смерти». И крохотную капельку сока румяного гриба. От каждого образца отрезаю мельчайший кусочек и проглатываю. Это и есть митридатизм. Забавное словечко, да? Так называется процесс употребления яда для выработки иммунитета. Если сейчас я не умру, то потом убить меня будет труднее. К обеду не спускаюсь. Меня тошнит, трясет и бросает в пот. Чувствую себя ужасно и очень слабой. Засыпаю поближе к ванной, растянувшись на полу. Там меня и находит Призрак. Прихожу в себя оттого, что он тычет мне в живот мыском сапога. Я бы закричала, если бы не чувствовала себя так плохо. — Вставай, Мари. Таракан хочет, чтобы ты потренировалась сегодня. Заставляю себя подняться, ни на что другое просто нет сил. Выходим на росистую траву. Первые лучи солнца уже ползут через остров. Призрак показывает, как бесшумно карабкаться на деревья. Как ставить ногу, чтобы под ней не треснула ветка и не хрустнул сухой лист. Я думала, что научилась кое-чему на уроках во дворце, но он указывает мне на ошибки, которых не заметили и не поправили учителя. Делаю одно и то же раз за разом, но в основном неудачно. — Хорошо, — говорит Призрак, когда у меня начинают дрожатьмышцы. Говорит он так мало, что от звука его голоса я вздрагиваю. Почти закругленные уши, карие глаза и светло-русые волосы помогли бы ему сойти за человека даже легче, чем, например, Акита, но при этом он остается для меня непонятным чужаком, более спокойным и бесстрастным, чем она. Солнце уже почти поднялось, и листья окрашиваются в золото. — Продолжай практиковаться. Используй своих сестер. — Призрак усмехается, светлые волосы падают на глаза, и он вдруг выглядит моложе даже меня. Впрочем, может быть и моложе. Он уходит, как будто исчезает, а я возвращаюсь в дом и проверяю приобретенные навыки, чтобы неслышно пройти по лестнице мимо слуг. Поднимаюсь в комнату и на этот раз падаю уже на кровать. Поднявшись утром, повторяю все, чему научилась накануне, еще раз. ** Лекции высиживаю с трудом. Во-первых, мне плохо. Организм сражается с теми ядами, что я проглотила накануне. Во-вторых, меня вымотали тренировки — сначала с Морро, потом с Призраком, посланцем Двора теней принца Феликса. Морро поставил задачу: двенадцать рыцарей-гоблинов штурмуют крепость, которую защищают девять необученных джентри. Поставил и теперь каждый вечер, после ужина, требует ответа. Таракан приказывает учиться незаметному передвижению в толпе придворных и подслушивать разговор, не выказывая к нему интереса. Бомба рассказывает, как обнаружить слабое место у здания и точку пережатия на теле. Призрак показывает, как свеситься с балки и остаться незамеченным, как правильно целиться при стрельбе из арбалета и как унять дрожь в руках. Дважды мне дают практические поручения. В первом случае я краду во дворце адресованное Тарин, письмо со стола одного рыцаря. На занятиях я сижу вместе с Адрианом, Хлоей, Кимом и остальными, всеми теми, кто потешался, видя мое унижение. Я не даю им повода торжествовать, не бегу и не прячусь, но после того случая с эльфийским яблоком никаких стычек больше нет. Я выжидаю, и они, судя по всему, делают то же самое. Разумеется, я не настолько глупа, чтобы думать, будто в нашем с ними деле поставлена точка. Кай продолжает флиртовать и во время ланча, когда мы с Бриджит расстилаем одеяло, подсаживается к нам и наблюдает закат. Иногда он провожает меня через лес и целует на прощание у границы владений Морро Горечь яда на моих губах остается, похоже, незамеченной. Не могу понять, что он нашел во мне, но, как бы там ни было, такое внимание приятно. Бриджит кажется, тоже этого не понимает и поглядывает на Кая с недоверием и подозрением. Поскольку я беспокоюсь из-за ее загадочного избранника, нет ничего странного в том, что она беспокоится из-за моего. — Развлекаешься? — спрашивает Кая Хлоя не замечая, что я стою поблизости. — Имей в виду, Адриан не простит тебя за то, что ты делаешь с ней. Пройти мимо, не дождавшись ответа, невозможно. Но Кай только смеется. — А может, он злится из-за того, что ты предпочла ему меня? Или потому, что я выбрал не тебя, а смертную? Я вздрагиваю: уж не ослышалась ли? Хлоя открывает рот, но замечает наконец меня и, скривив губы, роняет: — Мышка-малышка, не верь его сладким речам. Таракан бы, наверно, разуверился во мне, видя, как неуклюже применяю я приобретенные навыки в полевых условиях. Я не сделала ничего из того, чему он меня учил: не скрылась из виду, не смешалась с другими, чтобы остаться незамеченной. Если во всем и есть что-то хорошее, так это то, что теперь уже никто не заподозрит во мне шпионку. — Так что, простил тебя Адриан? — спрашиваю у нее и с удовлетворением отмечаю растерянное, болезненное выражение. — Жаль. Расположение принца — большое дело. — А зачем мне принцы? — раздраженно отвечает она. — Моя мама — королева! О ее матери, королеве Тарин, я многое могла бы рассказать — о том, например, что она планирует отравление, — но приходится держать рот на замке. С довольной улыбкой иду к тому месту, где сидит Бриджит. Неделя пролетает за неделей, и вот уже до коронации остаются считанные дни. Я так устала, что засыпаю везде, где только можно преклонить голову. Уснула даже в башне во время демонстрации вызова насекомых. Наверно, меня убаюкал тихий шорох их крылышек. Просыпаюсь на каменном полу. Голова гудит. Ищу свой нож. Где я? Сначала думаю, что должно быть упала. Или у меня паранойя. Потом вижу ухмыляющегося Кима. Это он выдернул из-под меня стул. И это его выражение хорошо мне знакомо…