***

Иван, сын царский, никогда раньше не думал, что умрет бесславно и в юности. Как-то, конец от вражеского клинка хотелось бы найти уже на старости лет, чтобы и снеговые кудри благородно омылись кровью, и доблесть была, и жена, дети, внуки оплакали... А потом, подняли бы его тело други верные, тризну справили — честь по чести, коня боевого под нож пустили. И лежать ему, князю и воину, защитнику земли русской, в могиле. Да курган на том месте насыпят. А люди петь про его подвиги будут. Сквозь века петь. Но вот, лёжа на поле недавней сечи, ещё объятом жаркими облаками пыли, обагренном кровью и пропитанном горючим, острым маревом смерти и копоти, он понимал... Да что уж тут непонятного? Смерть пришла, в очи глядит, ухмыляется, сволочь несчастная! Проиграна схватка, а он, видимо, на потеху врагам издыхать брошен. Не хорошо получилось. Бесславно. Курам на смех такая погибель! Иван лежал на обоженной траве, расхристанный, с ног до головы, кажется, покрытый ссадинами и ушибами. За минувшие несколько часов, а может, и дней? — он практически перестал ощущать боль. Только страх наполовину с восторгом, только огонь текучий по венам, дрожь в членах, холодный огонь возбуждения, льющийся гулко от груди полноводной струёй, только сжатые до омертвения пальцы и отдающая в плече усталость... И все это так плотно и тяжко смешалось в одно гремучее марево, что не вздохнуть, не выдохнуть. Признаться, он даже испытал лёгкое облегчение, когда понял, что все закончилось и он умирает. Правда, резко и отрезвляюще пронзившая боль в груди, живая, режущая, мешающая дышать, быстро загасила в нем странную радость. Стойкое ощущение торчащей стрелы в собственном теле было не особо приятно, но боль была хуже. Иван попробовал пошевелиться и застонал, сраженный резким и хлестким, волнообразным, стремительным как лавина толчком. Нет, боль была в тысячу, тысячу тысяч раз хуже. Он лежал посреди выжженного, помертвелого поля, тускло озаренного всполохами огня, как иные — полевыми цветами. На губах было вязко и солоно, отдавало предгробовой горечью. Иван с трудом повернулся, скрипя зубами от боли. Хриплый стон сорвался с его запекшихся губ. Куда не глянь — люди, люди, свои, чужие, вперемешку, да все мертвяки, кто убит, а кто и как царевич — доходит. Ветер гнал по полю обрывок рваного знамени. И от этого зрелища Иван не утерпел, закусил губу и застонал тихо, сдерживая предательски-позорные слезы. А он-то хотел помереть достойно, как подобает мужчине! Вспомнились братья, что скрыться успели с остатками войск, кои принесут печальные вести отцу да матери. И постыло, болезненно потянуло, заныло в груди — жалость смолистой тяжестью тронула вяло трепещущее сердце. Как они там, без него? Матушка как? Переживет ли? Надорвет, ох, надорвет ее сердце нежное гибель любимца, сынка ненаглядного, меньшого... А что поделаешь? Судьба, видно, такая. Сама Макошь ему то предрешила. — Прости меня, матушка моя нежная, ненаглядная...прости сына своего...прости... — шепнул растроганно Иван, застонал и глаза закатил, ощущая в себе усталость смертельную. Прикрыл очи темные, вздохнул с усилием. Ноздри пылали от горючего воздуха. Где-то издали слышался плавный перестук лошадиных копыт... Вот, вроде приблизились, слышно уже как кони храпят, как землю копытами нетерпеливым бьют. А потом спешился кто вроде. Иван распахнул мутные очи, но перед взглядом все потемнело и кружилось, плыло, переваливалось как гладь речная. Но мнилось — стоит над ним кто. Вот, вроде как, ближе подошёл, склонился, жёсткие костлявые пальцы, ледяные что камень могильный, в подбородок впились. Иван застонал, захрипел, обезумевший от боли и слабости. Кто-то склонился к нему, к самому лицу и прошептал в губы холодные, злые слова на неизвестном наречии. Иван со вздохом моргнул. В упор на него глядели ледяные глаза, два камня хрустальных, два самоцвета — лёд простой, без света и смысла. Жёсткий, пронзающий, таинственный взгляд. И черный зрачок, как уголь в самой глуби земной тверди. Иван не мог разглядеть лица, не мог узнать этих глаз, но ему уже это было не важно. Он застонал тише, весь сотрясаясь от мучительной боли. И чуть дышал, подкошенный и обездвиженный этим страшным, нечеловеческим взглядом без тени сострадания или насмешки. В нем было пусто и холодно, пьяно от скуки, надменной уверенности. Багряно-жгучее солнце, раздуваясь кровавым протуберанцем, медленно-медленно, как бы крадучись, опускалось за призрачной линией горизонта. В его лучах мир мгновение ока алел, краснелся, но не хорошо, страшно и пламенно, будто взгляд, затянувшийся кровяной дымкой. Алыми струйками скользнул уплывающий свет по лицам павших, окрасил в червонную рыжину разметавшиеся кудри Ивана, спутанные, грязные, в сгустках грязи и крови, настоящей, запекшейся до черноты. Заходили по кольчужным кольцам полутени размашистых бликов, да и сгинули в темень ночи. Сумерки опустились вязко и холодно, опалили слабыми дыханием смерти. Иван почуял ее взгляд на себе, дернулся, от боли скрутило, он захрипел, застонал, испытывая детский страх, желание защититься и зарыдать что есть сил. И все равно уже было, что зазорно, что не положено плакать мужчине, что стыдобища помирать со слезами, в крови. Да страшно — как не бояться? Не врагу на поругание, так зверью на растерзание. Страшно... Про ледяные глаза он и думать забыл. Решил, что это так — кудеса, морок, блазень. Смерть шутки шутить с добрым молодцем вздумала. Да только — показалось ли вновь али вправду? — жёсткие пальцы очертили контур лица, грязного, перемазанного копотью и кровью, сдавили подбородок, дёрнули чуть вверх. Иван вновь застонал, замотал головой, ощущая как колючая, злющая боль заполняет все его существо. И безвольно погрузился в лиловый туман спасительного забытия. А над ним, величественной мрачной тьмой, самым Мраком из сердечных глубин Нави, стоял черный воин, надменный и величавый. Роскошные, жёсткие складки плаща падали с его могучих плеч до самой земли, жилистая рука покоилась на рукояти широкого меча, басурманского, колдовского. Широкий, большой хризалит тускло блистал заместо навершия. И было в этом что-то страшное, гибельными кудесами наполненное. — Подберите его, — произнес он вдруг резким и властным голосом, который гулко отдался в пространстве над полем побоища. — В терема мои свезите. Да лекаря... Чтобы жив остался. Поняли? Ну, живее! И развернулся, дёрнув за собой полу плаща, как порыв дикого ветра, вспрыгнул в седло своего дьявольского скакуна. Заржал конь вороной, поводя бешенным взглядом очей. Вздыбился и полетел прочь по степи, огненные бразды за собой оставляя. И вилась мороком ночи смертельным седая коса, по плечу могучему змеею спадая. То был сам Навий Царь, великий Кащей, ужас и смерть мира живого, его враг прямой, исконный. Уже пятую, вишь, зиму воевал с ним славный царь Берендей, отец, то бишь, Ивана. Ничего не щадил, никого, лишь бы нечисть проклятую со свету сжить, с земли русской согнать, не дать супостату свободы да права поселения жечь, души невинные в темный полон свой угонять. И сыновей к мысли той приучил, дескать, собака Кащей, зверь безжалостный, колдун и лиходей, душегуб и мучитель, чьими тщаниями великое множество душ чистых погублено. Но как не тягаться воробью с соколом, так и царю смертному не одолеть мощи Нави великой, сына ее властного. И разбивал Черный Витязь войска царя Берендя, покуда трагедией упорство не обернулось. Покуда не принесли...нет, не царю, а скорее отцу безутешному, весть о поражении войск да бесславной кончине сына любимого. И не ведал никто, что жив был меньшой царевич, когда в объятия тьмы угодил. И что в животе смертью напоен был, с головою в нее погрузился. Одно ведали точно — лик его на земле более не видели.