Часть 1

Сияние музыки Что может ощущать человек, когда нелепая случайность лишает его возможности заниматься любимым делом? Для популярного композитора, музыканта и исполнителя Людвига Ларсена ответ на этот вопрос пришел в тот самый момент, когда очнувшись после обморока, он попытался осознать череду событий, приведших его на медицинские носилки, в машину «Скорой помощи». Перед его мысленным взором стремительно пронеслась серая полоса шоссе, убегающая под переднее колесо «Харлея», уверенный рокот мощного двигателя, свист ветра за шлемом. Потом, внезапный визг тормозов где-то справа, глухой удар, скрежет металла, и вслед за ними чудовищный, всепоглощающий грохот, словно лопнул огромный надувной шар; грохот мгновенно поглотивший все окружающий звуки. А в следующий миг ему в уши словно толкнулась раскаленная и упругая стена и наступила тишина темнота. Сейчас Ларсен лежал на носилках в карете «Скорой помощи» и пытался понять, что с ним произошло. Очевидно, что произошла авария. Он помнил, как не спеша ехал по шоссе на мотоцикле, помнил промелькнувший справа красно-белый барьер, ограждающий небольшой участок дороги, на котором велся ремонт. Потом в памяти был провал, предваряемый оглушительным шумом, а потом… потом была только тишина. Вот оно! – внезапно Ларсен понял, что не давало ему покоя на протяжении того времени, пока еще окончательно не придя в себя, он пытался разлепить и поднять ставшие такими неподъемно тяжелыми веки. Тишина! Вокруг него стояла полная тишина. Не она не была той тишиной, которой мы наслаждаемся, отдыхая от городского шума на лоне природы. Не было это и тишиной, что окружает нас мягким одеялом, когда приходит время расслабиться и заснуть, отдохая от тяжелого дня. Нет, это была глубокая, тяжелая тишина, полностью отгородившая Людвига Ларсена от окружающего мира. Когда-то его учитель музыки, господин Кристиан говорил маленькому Людвигу, только постигавшему азы музыкальной грамоты. – Запомни, мой мальчик, мир звуков подобен воздуху. Звуки же, словно воздушные течения. Они невидимы, но они повсюду, окружают нас, мы проходим сквозь них, не замечая, но ощущаем их прикосновения. И так же как и потоки воздуха, звуки могут быть невообразимо разнообразны. Они могут ласково касаться, освежая и даря наслаждения, словно летний ветерок в жаркий летний день. Но они же могут превратиться в ревущий ураган, сорвать с места, закружить и унести в столь немыслимые дали, что невозможно и представить. - Музыка, - говорил учитель Кристиан – подобна слаженному течению ветров, каждый из которых имеет собственный голос, поет собственную неповторимую песню. И твоя задача, как будущего музыканта, а может быть и композитора, собрать эти голоса, выстроить и объединить их, связав таким образом, чтобы они зазвучали единым могучим хором, где каждый голос одновременно и становится опорой общему звучанию, и черпает из него силы для проявления собственной индивидуальности. Только тогда твоя мелодия станет подобна ограненному алмазу - монолитному, но при этом сверкающему разнообразием бесчисленных граней. Мир звуков – воздушный океан, звуки – ветра, течения в этом океане, эту истину Людвиг воспринял всей душой. Всякий раз сочиняя, или исполняя собственные произведения, он ощущал себя птицей, парящей в непрерывном потоке звуков. Со временем у него вошло в привычку слышать музыку там, где ее, казалось бы, не должно быть: от птичьего щебета весенним утром, до стука колес городской подземки; от шелеста ветра в ветвях деревьев, до шума автомобилей на оживленном шоссе. И он черпал вдохновение из этого многоголосья звуковых потоков, создавая потом произведения, которые неизменно становились хитами, занимая самые высокие строчки хит-парадов. Но сейчас, он вдруг понял, что не ощущает привычных прикосновений звуковых ветров. Словно все течения в океане звучаний разом замерли, и вокруг него установился мертвый штиль. Впрочем нет, мгновение спустя он понял, что дело обстоит много хуже. Он не ощущал даже звуков биения собственного сердца, не слышал собственных вдохов и выдохов, ничего. Людвига Ларсена сейчас окружал отнюдь не звуковой штиль. Вокруг него мертвым космосом разлился полный и абсолютный звуковой вакуум. - Что ж, молодой человек, - седой врач снял очки, сложил их и отложил в сторонку. Его губы шевелились, произнося слова, которые Людвиг не слышал. А умный компьютер, установленный в кабинете врача-сурдолога, улавливал их чуткими микрофонами и преобразовывал в слова, возникающие на экране, установленном напротив пациента. – Буду с вами откровенен. Повреждения, которые получили ваши органы слуха в результате травмы таковы, что… - Он замялся, пытаясь сформулировать ответ так, чтобы в нем не звучало слово «неизлечимы» - Что в настоящее время, при современном уровне медицины, возможность полного возвращения вам слуха выглядит несколько… м-м-м… затруднительно. Людвиг Ларсен, сидевший напротив и читавший с экрана монитора все, что говорил ему сейчас врач, стиснул зубы. Причин сомневаться в словах медика не было никаких причин. Известный музыкант, звезда шоу-бизнеса мог позволить себе услуги лучшего сурдолога, и сидящий напротив него врач действительно был светилом во всех областях медицины, касающихся проблем со слухом. Вот только радости этот факт отнюдь не добавлял. Наоборот, вердикт, вынесенный специалистом столь высокого уровня, практически ставил крест на надеждах, что неутешительный диагноз может быть результатом врачебной ошибки. Увы, следовало признать, что Людвига ждала полная и пожизненная глухота. А что есть глухота для музыканта, для композитора, если не прижизненная, профессиональная смерть? Даже хуже чем смерть. Его разум, его талант переполняло желание творить, вновь и вновь слышать и подмечать в обыденных, казалось бы, звуках отголоски далеких, пока еще не рожденных мелодий. Мелодий, в которых звучала сама жизнь, сам окружающий мир, избавленный от вульгарной какофонии и приведенный к гармонии слитного хора. Ларсен был готов помочь этим мелодиям родиться, готов как никогда, но… Но проклятый взрыв газового баллона на стройплощадке, мимо которой он проезжал в тот несчастный день, навсегда отрезал его от возможности воспринимать океан окружающих звуков. Увы, но всем этим мелодиям, которым он готов был подарить жизнь, словно любимым детям, предстояло умереть нерожденными. И это убивало. Убивало его всякий раз, когда вдруг ощутив в душе искру нарождающегося звучания, он тут же испытывал боль, когда искра гасла, так и не успев разгореться в пламя живой мелодии. Он словно умирал, мучительно и неотвратимо, а после возрождался лишь для того, чтобы умереть вновь. И так раз за разом. Вот такие невеселые мысли проносились в голове Людвига Ларсена, пока на экране перед ним возникали оптимистичные слова врача, выдержанные в духе – «Не расстраивайтесь… Последние исследования показывают… Прогресс технологий позволяет надеяться…» и так далее. Обычные дежурные фразы, сказанные с профессионально участливыми интонациями, чтобы чрезмерно нервной реакции пациента, только что услышавшего пожизненный приговор. Людвиг горько усмехнулся. Врач говорил привычно заботливо, это было видно по выражению его лица, но даже этой казенной чуткостью он не мог воспользоваться, потому что вся теплота в голосе врача пропадала, превращаясь в бесстрастные и равнодушные строки на экране монитора. Впрочем, доктор действительно сделал все, что мог, и не было его виной то, что современная медицина не умела пока восстанавливать слуховой нерв, превращенный воздействием ударной волны от близкого взрыва в разодранные лохмотья. Сдержанно попрощавшись со светилом сурдологии, Ларсен покинул клинику. Ему предстояло решить множество мелких и больших проблем, связанных с его нынешним положением, начиная с простейших, бытовых мелочей и заканчивая насущным вопросом, что ему теперь делать и чем зарабатывать на жизнь. Следующие две недели Людвиг Ларсен был очень занят. Ему предстояло вместе с представителями компании, специализирующейся на реабилитации людей, потерявших слух, продумать и реализовать реконструкцию собственного особняка, таким образом, чтобы по возможности свести к минимуму тот дискомфорт, который несло в себе отсутствие слуха. Оказалось, что современный прогресс не оставил заботой несчастных, которым довелось испытать на своей шкуре все «прелести» глухоты. И возникшие прорехи в восприятии цельной картины мира успешно залатывались, при помощи мостиков, перекинутых умным оборудованием от мира звуков к другим органам чувств. Взять хотя бы такую простую вещь, как дверной звонок. Раньше мелодичный удар колокола, возвещавший о прибытии визитеров, разносился по всему немаленькому дому Ларсена. Теперь же роль звуковых волн взяли на себя радиоволны, расходящиеся от передатчика, подключенного к звонку, и заставляющие мигать миниатюрные, но яркие сигнальные лампы, с изображенным на них колокольчиком, установленные по всему дому. В каждой комнате, в каждом помещении были теперь такие лампы. И где бы ни находился Людвиг, он в любой момент мог узнать, что кто-то звонит у входной двери. Таким же образом решался вопрос телефонных звонков. Вопреки современным тенденциям во всем полагаться на удобные и практичные мобильные телефоны в доме Ларсена стоял стилизованный под старину проводной аппарат, подключенный впрочем к вполне современной оптоволоконной линии, по которой помимо обычной телефонной связи осуществлялась связь с интернетом, транслировалось кабельное телевидение и был предусмотрен канал для вызова экстренных служб на случай чрезвычайных происшествий. Разница заключалась лишь в том, что на сигнальных лампах, включавшихся при телефонном звонке, была изображена телефонная трубка. Сам же разговор ничем не отличался от обычного, до травмы, с той лишь разницей, что Людвиг говорил в трубку, а ответы собеседника читал на небольшом мониторе, закрепленным рядом с телефоном. Алгоритм распознавания голоса обеспечивал почти стопроцентный перевод речи в текст, за исключением разве что эмоциональных возгласов и интонаций. Все домашние приборы, издающие при работе какие-либо звуки, оснащались оборудованием, превращающие звуковые сигналы в визуальные. Домашний кинотеатр, аудиоцентр, даже микроволновка, роботизированный пылесос и стиральная машина, оборудованные голосовым интерфейсом, получили по дополнительному монитору, на который транслировался в виде текста весь, или почти весь поток звуков, издаваемых этими устройствами в процессе работы. Впрочем, если общение с пылесосом и микроволновкой не составляли большой проблемы, то просмотр кинофильмов с синхронным, машинным переводом превращался в нечто неудобоваримое для человека, привыкшего воспринимать всю широту окружающего мира звуков. И дело было вовсе не в необходимости отвлекаться на чтение субтитров, к этому Людвиг привык быстро. Но когда на экране появлялась надпись «Тревожная музыка», или «Непонятный шум», это никак не могло заменить собой настоящего, живого звучания. Что же касается мобильного телефона, тут все оказалось совсем просто. Виброрежим позволял «слышать» звонок, небольшое приложение вполне сносно превращало слова собеседника в бегущий по экрану текст. В общем, можно было сказать, что в бытовом плане жизнь оглохшего Людвига Ларсена была обустроена с максимально возможным комфортом. Что же касалось жизни профессиональной, вот тут все обстояло отнюдь не так радужно. Нет, ему не грозила бедность. Занимаемое Людвигом до последнего времени положение суперзвезды шоу-бизнеса дало возможность скопить приличный капитал, позволявший не беспокоиться о хлебе насущном, по крайней мере, ближайшие лет десять. К тому же объемы продаж его последнего альбома взлетели до небес на волне интереса к его персоне, вовсю нагоняемой СМИ после случившегося несчастья. В конце концов, Ларсен мог просто вложить часть своего капитала в доходные ценные бумаги, или открыть свой бизнес, благо, что известное имя позволило бы быстро раскрутить собственный бренд. Но он чувствовал, что все это не то. Людвиг был композитором, музыкантом, ему страстно, до дрожи в руках хотелось вновь ощутить чувство восторга, когда буквально из ничего, из окружающих шумов рождается мелодия, на глазах растет, крепнет и обретает собственную жизнь, собственное звучание. Ему вновь хотелось увидеть восторженные глаза зрителей на концерте, услышать их аплодисменты, крики «Браво!». Ларсен всей душой ощущал, что его место, его истинное место именно там, среди океана звуков, среди их течений и потоков. Но, увы. Проклятый звуковой вакуум заполнял теперь его жизнь. Он полностью отгораживал оглохшего музыканта от любимого дела, от возможности окунуться в любимый мир, в родное окружение, столь же близкое ему, как небо для птицы, или океан для дельфина. Окажись на месте Людвига Ларсена человек иного склада, он, возможно, смирился бы с утратой, занялся каким-то другим делом и может быть даже преуспел в нем, со временем убедив себя, что именно это, а не музыка является его истинным призванием. А кто-то менее стойкий и вовсе начал бы искать утешения и забвения в алкоголе и наркотиках, окончательно разрушая свою и так порушенную жизнь. Но не Людвиг! Ему претила сама мысль о том, чтобы покорно смириться и безропотно принять свой удел жертвы, подобно корове на бойне. Нет, он скорее чувствовал себя хищником, которого жизнь загнала в клетку и который не намерен в этой клетке долго оставаться. Когда-то давным давно, когда маленький Людвиг Ларсен еще учился в школе, ему попалась переводная книга какого-то русского автора, имя которого он сейчас уже не помнил. В ней рассказывалось о судьбе русского летчика, воевавшего с нацистами во времена Второй мировой войны. Во время одного из вылетов он был сбит, совершил вынужденную посадку в глухом, зимнем лесу, а потом долго-долго с переломанными ногами ползком выбирался из чащи. К тому времени, когда его подобрали бойцы русского сопротивления, называвшие себя странным словом “partizany”, его ноги ниже колена оказались полностью отморожены и единственным доступным тогда способом спасти человеку жизнь оказалась ампутация обеих ног. Безногий летчик. Человек, навсегда отлученный от любимого дела, от того, что он умел и любил делать лучше всего, от неба, от полетов. Людвиг ни разу не управлял самолетом, да и не испытывал никогда такого желания, предпочитая бьющий в лицо ветер, сопровождаемый ревом мотора летящего по шоссе «Харлея». Но он, кажется, как никто сейчас понимал душевные переживания того русского пилота с непроизносимой фамилией. Безногий летчик... Глухой музыкант… Было в их судьбах что-то такое, что роднило их, делало не только собратьями по несчастью, получившими непоправимое увечье. Нет, они оба были лишены возможности заниматься любимым делом. И они оба могли бы успешно заняться чем-то другим. Могли бы смириться и забыть о мечте вернуть свое место в жизни. Могли бы, но… Тот летчик не стал мириться. Его путь был долог и полон боли. Сперва долгий и мучительный процесс, когда он учился ходить на протезах. Сперва на костылях, потом тростью, потом без нее. Он начал ходить так же уверенно, как до этого ходил на своих ногах. Потом начал бегать. Потом танцевать. Никто не знал, какой крови и пота стоили ему эти достижения, но он упорно карабкался вверх по лестнице, которая должна была вернуть его в небо. И он дошел. В книге подробно описывалось как, через какие трудности и неверие прошел этот русский, прежде чем упорство и стремление к цели вернули его в кабину самолета. Ларсен вдруг понял, что он сейчас, подобно этому летчику стоит перед выбором пойти ли ему по пути смирения и навсегда забыть о музыке, либо наплевать на привычные «нельзя» и «невозможно» и вырваться из окружающей его клетки. В тот вечер Людвиг Ларсен принял свое решение и теперь готов был идти по выбранному, пути пока не доберется до заветной цели. А целью было вновь сочинять и исполнять музыку. Но сейчас между ним и его целью стоял то самый звуковой вакуум, полностью лишивший музыканта возможности слышать звуки. Этот барьер, казалось, был непреодолим. Но если барьер нельзя взломать, то может быть его возможно обойти? Решение пришло внезапно, когда однажды поздно вечером по случайному совпадению Людвигу одновременно зазвонил телефон и дверной звонок. На стационарный телефон звонил его давний знакомый, а в дверной звонок представитель компании, устанавливавшей в особняке оборудование для помощи глухим. В доме было темно и одновременно мерцающие огоньки, один оранжевый, с изображением колокольчика, другой синий с телефонной трубкой бросали на стену разноцветные всполохи, то по-отдельности, то вместе, окрашивая небольшой участок белой поверхности то синим, то оранжевым, то каким-то непонятным, зеленовато-бордовым оттенком. Ларсен тогда еще подумал, глядя на пляску цветных пятен, что сейчас их свет, падавший на стену удивительным образом похож на то, как сливаются и распадаются отдельные звуки, образующие мелодию. Свет подобен звуку – подумал тогда Людвиг, - свет подобен звуку. – Эта мысль, вспыхнувшая внезапным озарением, теперь не шла у него из головы. Но если свет подобен звуку, то может ли свет заменить звук тому, у кого нет возможности более воспринимать звучание? Ларсен был человеком действия, и пришедшая в голову идея требовала немедленной попытки воплощения. Однако насколько понятным и близким был для него мир звуков и их оттенков, настолько далеким было для него все, что касалось электроники и связанных с ней устройств. Однако на этот раз судьба была милостива к Людвигу, он точно знал к кому обратиться в этом непростом деле. И оглохший музыкант позвонил своему давнему другу и в определенном смысле коллеге, Иоганну Венцелю. Так же, как Ларсен с детства испытывал тягу к музыке, Иоганн еще с младших классов ощутил неутолимое желание что-нибудь конструировать и изобретать. Поначалу это были нехитрые детские поделки, игрушки, или просто забавные штуки, которыми оно с удовольствием развлекал своих друзей-одноклассников. Позже к желанию творить добавились знания, которые Иоганн Венцель впитывал, словно губка пролитую воду. Механика, электрика, а позже электроника и компьютеры, встречаясь с неутомимой изобретательской натурой, рождали вещи, способные вызвать удивление даже у опытных технарей-инженеров. Сейчас Иоганн давно уже не был тем веселым мальчишкой, что удивлял преподавателей своими школьными проектами. Сейчас он работал в очень серьезной фирме, занимаясь чем-то связанным с роботами, оборонными технологиями и вроде бы даже, космосом. Впрочем, теперь уже господин Венцель никогда не распространялся на тему, над чем он сейчас работает. Просто всегда отшучивался, заявляя, что продолжает делать игрушки, чтобы развлекать мальчишек и девчонок, как это бывало в школе. Разве что мальчишки и девчонки теперь чуть постарше, а игрушки чуть подороже. Но смотря на это, будучи столь серьезным и занятым человеком, Иоганна находил время, чтобы поддерживать дружеские отношения со своим старым школьным другом Людвигом. И не просто поддерживать отношения. Время от времени Иоганн помогал своему другу-музыканту, создавая какое-нибудь необычное устройство, позволявшее превратить обычный концерт в завораживающую воображение феерию. - Понимаешь, - говорил Иоганн – Работа над твоими музыкальными «спецэффектами» для меня не просто возможность заработать. Хотя деньги, без сомнения хорошие. В первую очередь это возможность отдохнуть. Говорят, что лучший отдых это смена рода занятий. Когда я занимаюсь оборудованием для твоих концертов, чем не смена рода занятий. Вот Иоганну Венцелю и позвонил Людвиг, когда его внезапно посетила идея, как обойти непреодолимую преграду из вечной тишины, в которую его загнала травма. Иоганн загорелся идеей Людвига сразу. Он очень переживал за своего друга, лишившегося возможности заниматься любимым делом, и обрадовался возможности помочь ему вернуться. К тому же его увлекла сама идея, предложенная Ларсеном. - Понимаешь, - размышляя над изобретением, Венцель по привычке быстрыми шагами мерял комнату. Людвиг в это время смотрел на монитор, стоящий на столе и транслирующий все, что говорил изобретатель – Сама по себе идея объединить звук со светом не нова. Взять хотя бы цветомузыкальные установки, в которых в зависимости от высоты и громкости звуков включалась разноцветная подсветка. Такие устройства изготавливались даже для использования их в домашних условиях. Что уж говорить про концерты, где уже много десятилетий ни одно выступление не обходится без сложного светового сопровождения. – он взглянул на Людвига и усмехнулся – Да что я тебе это объясняю, сам все знаешь лучше меня. Он не мгновение остановился, задумчиво уставившись на языки пламени, пляшущие в камине, и продолжил. - Но здесь мы сталкиваемся с задачей много более сложной. До сих пор во всех светомузыкальных устройствах, хоть бытовых, хоть предназначенных для огромной сцены, свет и цвет использовался лишь как дополнение к звуку. Если угодно, свет в данном случае был всегда на вторых ролях, на подпевках у звука. Отсюда столь ограниченный цветовой набор, почти полное отсутствие полутонов, крайне примитивное смешение цветов, ну и так далее. Нам же предстоит создать нечто качественно новое. Мы должны не просто наложить световое сопровождение на звуки музыки. Нужно, если можно так выразиться, уравнять их в правах, объединить в единое целое, чтобы визуальный ряд ни в чем не уступал звуковому потоку. Иоганн остановился и глянул на Ларсена – Но тут мне понадобится твоя помощь, Людвиг. Все, что связано со звучанием, а главное с восприятием звука через свет сможешь оценить только ты. Уже на следующий день друзья принялись за дело. Работали в музыкальной студии Людвига, где имелось все необходимое для работы со звуком. А когда Иоганн привез целый грузовик оборудования, то и со светом. Первым результатом их совместного творчества стал экран, на который транслировалось изображение, состоящее из множества разноцветных точек и черточек. Они вспыхивали, гасли, меняли цвет, яркость и размеры в зависимости от того, какие ноты, или группы нот сейчас звучали. Оборудование было настроено таким образом, чтобы спектр видимого светового диапазона, от красного до фиолетового, полностью покрывал весь звуковой ряд, от самых низких нот до самых высоких. Поначалу дело шло с трудом. Друзьям никак не удавалось поймать такое сочетание цвета, формы и движения световых пятен, чтобы их подвижный рисунок однозначно передавал звуковую картину транслируемой мелодии. Но время шло, и постепенно из хаотичного по началу мельтешения разноцветных вспышек начала вырисовываться все более и более стройная картина. День за днем Ларсен ощущал, что процесс узнавания звучащей музыки в непрерывно бегущих по экрану вспышках, волна и спиралях, становится все более простым и естественным. Как профессиональный музыкант он точно знал, какой звук зазвучит, когда он нажмет те, или иные клавиши синтезатора. Звуки отчетливо слышались в его мозгу, он словно слышал их своим «мысленным слухом», а струящееся по экрану, переливающееся всеми цветами и оттенками световое полотно накладывалось на эту неслышную мелодию, и постепенно становилось равноправной, неотъемлемой частью общей картины. Через некоторое время задачу, стоящую перед Ларсеном, усложнили. На экране все так же возникала световая картина, но теперь она уже не была отображением сыгранной им мелодии. На этот раз мелодии выбирал. Иоганн, а Ларсен, наблюдая за световым экраном должен был мысленно услышать ее звучание, понять, что за мелодия звучит, и продолжить ее исполнение на синтезаторе. Поначалу это было очень сложно. Но научившись раз Люввиг уже не мог потерять приобретенный навык. Раз за разом он все более и более уверенно определял, что за музыку поставил его друг, а затем уверенно подхватывал ее звучание. Наконец настал день, когда для оглохшего музыканта стерлась грань между световой и звуковой составляющей звучащей мелодии. Игра света на экране мгновенно превращалась в игру звуков, сливающихся в мелодию, воспринимаемую его мысленным слухом. Это происходило совершенно неосознанно, на уровне рефлексов. Ларсен просто играл на синтезаторе, и слышал рождаемый его игрой музыку. Друзья решили, что настало время познакомить слушателей с новым звучанием известных мелодий. Первое выступление состоялось в особняке Ларсена. Даже не выступление в полном смысле этого слова. Людвиг просто пригласил своих друзей, знакомых и коллег послушать его игру. Большинство из приглашенных откликнулись на предложение и пришли, но по лицам собравшихся было видно, что они искренне недоумевают, что и самое главное как собирается сыграть им музыкант, полностью лишенный слуха. Небольшой световой экран был убран. Его роль теперь выполняла белая стена небольшого зала, на которой мощная, лазерная проекционная установка создавал световое полотно, призванное создать у зрителя, обладающего здоровым слухом, непривычную и более полную картину восприятия музыки. Как только зазвучали первые аккорды, белая стена завихрилась потоками и струями света. Они появлялись, исчезали, сливались друг с другом и распадались на отдельные течения, чтобы вновь объединиться в сплошной, изменчивый поток. Музыка звучала, а зал молчал. Зрители сидели с широко раскрытыми глазами, совершенно отрешившись от окружающего мира. Аудиовизуальный поток целиком поглотил их восприятие, заполнил и унес прочь, в какую-то новую реальность. Наконец отзвучала последняя ноты. Наступила тишина. Она висела несколькол долгих мгновений, а потом зал словно взорвался. Овации, крики «браво!» «бис!» слились в единый поток триумфа. Это и был триумф человека, преодолевшего то, что казалось непреодолимым, бросившего вызов и одержавшего победу нал тем, что казалось непобедимым. А над всем этим радостным шумом полыхало световое полотно, на которое чуткие микрофоны выводили световую картину радостных звуков всеобщего торжества. Впереди были выступления, восторженные стадионы и концертные залы, встречающие овациями Людвига Ларсена, основателя нового музыкального течения, уже названного прессой «светозвуковой феерией», многочисленные награды и престижные музыкальные примии. Но самым главным достижением, самой высшей наградой Людвиг считал то, что ему вновь удалось вернуться к любимому делу.