Часть 1

— Ну Анатолий Петрович! — проныл молодой боец, выпуская изо рта сигаретный дым вперемешку с паром. — Ну, спойте, порадуйте душу. Ромашка уже руку вылечил. Анатолий Петрович, полковой кашевар, сибиряк пятидесяти лет от роду, оглянулся кругом, наталкиваясь на ждущие взгляды товарищей, затянулся самокруткой в последний раз, подмигнул семнадцатилетнему Ромке, держащему в руках гитару, и кивнул. Ромка-Ромашка расцвел счастливой улыбкой во все свои условные тридцать два, засуетился, подбираясь поближе к костру, сел на бревно, положил на колени гитару и замер в ожидании. Гитары в поход обычно не брали — хрупкие они и места много занимают, но мальчишка ни в какую не хотел с ней расставаться и даже словил немецкую пулю, спасая инструмент. Музыкант, бля! Но хороший музыкант. Не будь войны… Эх, не будь войны!.. — Славное море, Ром, давай. Ромка взял первые такты, и над равниной полилась песня. Славное море — священный Байкал, Славный корабль — омулевая бочка. Эй, баргузин, пошевеливай вал, Молодцу плыть недалечко. Голос у Анатолия Петровича — богатый, сочный баритон — подходил для этой песни как нельзя лучше. Бойцы притихли, вслушиваясь, грустя и, может быть, мечтая о чем-то своём. Немцы были близко, и наутро предстояло ещё одно сражение, в котором неминуемы потери, смерти, боль. Но это будет потом. Долго я звонкие цепи носил, Долго бродил я в горах Акатуя. Старый товарищ бежать пособил, Ожил я, волю почуя. Кто-то пошевелился, протянув руки к костру, кто-то потеснился, давая место новоприбывшим. Всё-таки Анатолий Петрович нечасто пел, предпочитая отмалчиваться. Его гнедая кобылка, на которой он развозил провиант, была такой же флегматичной. Она спокойно и неторопливо везла тяжело груженную телегу и не шугалась взрывов и выстрелов. Но вполне могла наподдать как следует копытом неосторожному балбесу, не сумевшему найти к ней правильный подход. Хорошая кобылка. И имя у неё хорошее — Зорька. Шилка и Нерчинск не страшны теперь, Горная стража меня не поймала. В дебрях не тронул прожорливый зверь, Пуля стрелка миновала. Пошел снег. Колючий, крупитчатый. Снег — это хорошо. Снег — это значит, скоро зима полностью вступит в свои права, земля перестанет напоминать кашу и реки скуёт льдом. Зорьке будет легче. И солдатикам тоже. Где-то воевали старшие дочь и три сына Анатолия Петровича, а на малой родине его ждала жена и младшие дети. И хотелось бы верить, что дождутся. Что вернутся все. Шел я и в ночь, и средь белого дня, Вблизь городов озираяся зорко, Хлебом кормили крестьянки меня, Парни снабжали махоркой. Немцев они выгонят. Обязательно. Не дело это, немцу русскую землю топтать, разорять деревни и проливать кровь. Их сторона правая, а значит, всё ещё будет. И счастье, и мир, и работа. После войны страну поднимать и поднимать. Только бы дожить до её конца. И супруге письмо надиктовать надо. Писать-то он так и не научился, несмотря на то, что отец был директором гимназии уездного городка — не до того было: матушка его умерла, когда ему пять лет исполнилось, а отец так и не женился больше. Старшие братья таскали его в лес, обучали охоте, рыбалке, сети плести вот научили, а грамоте нет. А потом случилась революция, сумятица в стране, раскулачивание всех, кто был более-менее зажиточным, работа, женитьба, а там уже детки пошли. Не вышло у него с грамотой, зато слушать он любил. В их доме вечерами кто-то обязательно читал, пока остальные делами занимаются. Славное море — священный Байкал, Славный мой парус — кафтан дыроватый. Эй, баргузин, пошевеливай вал, Слышатся бури раскаты. Сейчас бы домой! Обнять бы Грушеньку, пощекотать бы усами Веру, слушая её смех и «Папка, ты такой страшный! У, какой страшный!», подбросить к потолку мелкого и дождаться ночи. Будет ли это ещё у него? А у Ромашки будет? Парень-то он молодой совсем, дурной, смерти не боится совсем. Только за гитару свою и боится. Славное море — священный Байкал, Славный корабль — омулевая бочка… Где-то затарахтел пулемёт, нарушая уютное спокойствие почти зимнего вечера…