Пустой

      Виктор поссорился с другом и забился в уголок детской площадки, на самый верх, где начиналась петляющая туннельная горка.       Поезд укачивал. Лампы мерцали и сливались с сумраком. Дети молча ползали по стенкам и горкам, цепи качелей вяло скрипели, выкручивая уши. Родители, как палки, стояли у стены напротив, где нет окон и света. Подбородок пустоглазой матери едва попадал в полосу света.       «Ты не должен был этого делать, Виктор». – прошептал в голове голос друга.       Но он хотел. Он хотел подойти к тому мальчику и предложить скатиться с горки вместе. Было скучно. Он хотел чего-то, чему не знал названия.       «Детские потребности должны быть удовлетворены стандартно», – мальчик ощутил, как из ушей что-то полилось.       Провел рукой, поднес к свету, увидел дрожащие пальцы. Криво стриженные коготки и шрамы от голодных укусов красно блестели.       «Результат неудовлетворителен».       – Замолчи! – вытирая слезы, прошипел Виктор. – Это ты виноват!       «Друг не запрограммирован быть виноватым».       Руки мальчика дернулись к вискам, но остановились.       Мать говорила никогда не снимать этот обруч, этого «друга», иначе случится что-то страшное. Но ему больно. Почему же он не может снять?       Виктор сглотнул, и новая порция крови хлынула из ушей. Неуправляемые пальцы вцепились в виски, к которым был прикреплен друг. Чуточку за чуточкой – он едва раздвинул лапы обруча, сломав один ноготь, обхватил крепче и, весь дрожа, оторвал устройство. Друг со звоном покатился, кружась, искря, в щель под стенкой, и со звоном упал.       Казалось, даже мерное «тук-тук, тук-тук» колес прервалось. Виктор выглянул. Мать встрепенулась и направилась прямо к нему. Свет остро подсвечивал чужого друга, серебрящегося на ее висках.       – Витя!       Мальчик обернулся. Чей-то тонкий голос доносился из темноты горки. Но там же никого нет. Послышался плач, а может, это заплакал Виктор, а может, это все в его голове, мама же говорила, что будет плохо-плохо. Оглушающие шаги приближались.       – Витя! – и визг.       Виктор не знал, кричал он или кричали навстречу. Он прыгнул.       Горка не заканчивалась. Мальчик долго-долго катился и катился. Темно. Он не знал, сколько времени цеплялся ногтями за гладкий металл, сколько сопротивлялся скользкими, кровящими ногами, сколько пытался закричать, но горло было стиснуто. Он просто в какой-то момент выехал к тусклому свету.       Тот же вагон. Но поезд не двигался. Лампы не горели, но свет… просто был. Виктор медленно встал и сделал пару шагов. Все поверхности завешаны кусками бумаги с изображениями. Он остановился, посмотрел вниз. На листе – старая женщина с рыжим одноглазым котом в руках. Рот ее непонятно изогнут – уголки губ приподняты вверх. Рядом, держась за руку, – девочка. Но рассмотреть ее Виктор не успел. Он понял, что продолжает слышать шелест листов. От ходьбы. Но он стоял на месте. Холодок слизью залез в ноздри и растекся в груди. Рот выдохнул облачко пара.       – Привет, Витя!       Виктор обернулся. Перед ним стояла девочка, вся такая желтенькая, чуть бледная, как мать, но не такая пугающая. Очень… он не мог выразиться. Голубые глаза ее почему-то возбуждали желание что-то сделать и со своим лицом, но непонятно что.       – Я – Кайла.       Голос Кайлы был как машинное масло, которым смазывают колеса поезда на длинных дистанциях: мягкий, тягучий, затухающий. Красные губы странно приподняты, прямо как на картинке.       – Что ты здесь делаешь? – спросила Кайла.       Виктор открыл рот, чтобы ответить, но промолчал. Ее голос. Машинное масло закончилось, и теперь что-то непонятное, что-то кроткое, внутридвигательное, рыкающее.       – Я, например, рисую и стихи пишу. Скоро бабушка придет, познакомлю вас! – А голос, нет, уже не голос. Вязкое бормотание. Глаза неотрывны. – Знаешь, Вить, я и для тебя стих сочинила. На, прочти!       Виктор никак не мог понять, почему его зовут Витей, но спорить не стал. Кайла развернула воздушный помятый лист, который держала в руках, и подошла ближе. Стало еще холоднее. Задрожали коленки. Выдыхая пар, мальчик прочел: Мой милый, все искажено, Убито, слезами не щадя, Скрипя. Меня же нет, есть лишь оно, Что смотрит На тебя И улыбается.       Кайла стала издавать странные звуки: что-то противоположное привычному плачу. Сквозь них она выкрикивала:       – И смотрит, и смотрит!.. – голос-лезвие, острый, как колеса поезда.       Сзади чья-то рука опустилась на плечо, и зубы сомкнулись на шее. Виктор закричал и сорвался с места.       – И улыбается, и улыбается!.. – клацала ему вслед Кайла. Голоса у нее не было. ***       Кулак кондуктора глухо опускался на лицо мужчины, который посмел снять друга. Кровь обильно заливала пол вагона, пассажиры безучастно смотрели вперед, даже не кося глаза на человека. Несмотря на то, что он умолял о пощаде, губы его странно натянуты вверх.       Последний удар. Нос нарушителя хлюпнул и исчез в свином лице. Затем кондуктор вышел на центр вагона, достал кассу и нажал на кнопку. Миг – и десятки огоньков из друга каждого пассажира поглотились устройством. Как хорошо! Пассажиры и оплатили, и отправили свое сознание. Ведь друг каждого – это мозг каждого. Биологического мозга нет, это миф древности. Есть только друг. Так было всегда, как и расписание поездов.       Едва сдерживая чувства, мужчина продолжил путь. Каждый кондуктор держит три вагона, следит за каждым пассажиром, чтобы никто не сорвал своего друга. Вероятность этого выше, если сидят у окон. Кондуктор посмотрел в одно из них. Поезд ехал на сверхскорости, рассекал горы, моря, равнины. Облака странными материями секли небо. Светился горизонт. Может, этот вид вызывает что-то, из-за чего хочется снять друга? Кондуктор пожал плечами. Что за мерзость! Друг – это все, что есть каждый, что он думает и знает. Друг – это вся Рельсландия и ее пассажиры.       Кондуктор принял оплату с последнего вагона. Поезд, к сожалению, начал замедляться. Минута, и с едва слышным скрипом состав остановился, с легким шипением отворились двери. Напротив одной стояли двое в черном. Глаза их скрывали черные очки, руки – кожа, а виски – особый, обсидиановый друг. Кондуктор, заметив обручи стражей, чуть поджал губы и подошел к ним.       – Слава Великому Другу! В вагоне номер четыре – нарушитель!       – Хорошая работа, кондуктор Виктор. Его уже забрали. Но нас интересует другой.       Последний пассажир, выходящий из вагона, был остановлен. Секунда – и все трое скрылись в толпе.       Виктор удовлетворенно выдохнул и зашел в поезд. Приняв оплату у первых двух вагонов, он остановился перед входом в третий. На вспотевшем стекле выплавлено человеческое лицо с поднятыми уголками губ. В нем отражались бледная кожа, квадратный лоб, паутина белых морщин и зелена глаз. Виктор сглотнул. Казалось, этот дерзкий рисунок был живым. Он смотрел. Друг немного нагрелся, давление в ушах увеличилось.       Вагон оказался почти пустым.       По центру, у окна, сидела старуха. Голова ее мелко дергалась, растрепывая соломенные красные волосы. Глаза ее то широко раскрывались, наливаясь кровяной сеткой, то закатывались, оставляя лишь белесые точки. Виктор медленно подошел. Как и думал. На ней нет друга. Бедный человек. Но ничего. Он поможет. Кулак взметнулся вверх, но помешало нечто, выпрыгнувшее из-под руки старухи. Оно кричало, царапало лицо Виктора, а потом застыло, как кусок камня, и упало на пол. Уши заполонил писк.       Тонкая струйка потекла по загрубевшим шрамам на шее. Стирая слепящую кровь, кондуктор поддел носком ноги застывшее существо. Да, кот. Но как бы и нет. Словно игрушка. С одним желтым вертикальным глазом. Она лежала на боку, а глаз, как маятник, качался вверх-вниз.       – Ты помнишь, Витя? – спросила пассажирка, никак не изменив своего поведения.       – Что? – говорить было тяжело. Будто пыль драла горло, язык не хотел двигаться, как в зимнем завядшем масле.       – Что он еще и улыбается! – закричала старуха, вскакивая и падая рядом с ним. Виктор моргнул. Затем еще раз. Друг обжигал. Качка вагона перестала чувствоваться. Он ехал, но стоял. Мир двигался мимо окон, а не он в этом мире. Виктор медленно присел на колено и опустил взгляд. Совсем рядом краем зрения он видел, как чужие сухие руки вытягиваются, сверкает бледность, когти издают шелковый скрежет, жадно открывается черный рот, мелькает желтизна зубов. Что-то капало: то ли слюна, то ли его же кровь. А глаз куклы продолжал свое движение. Виктор оглянулся. За окном – темнота. Другие вагоны исчезли. Затем и освещение. А потом он моргнул – и не стало окон. Только одинокая лампа поблескивала в углу вагона.       Чужой горящий глаз резко остановился и скосился вбок. Прямо на него. Виктор подскочил, затравленно пнул существо. Тонкая желтизна утонула во тьме. Грохнула тишина. Струйка крови затравленно побежала из уха. Что с ним происходит? Хотя, почему он вообще задает вопросы? Друг должен знать, что делать, а значит, и Виктор должен знать.       Почему же он не знает?       Взгляд на часы. Пять минут до следующей станции.       Шаг. Затем еще. Что-то хрустит. Нет, не так. Лопается. Хлюпает. И шевелится. Зажмурившись, Виктор быстро перешел вагон, к источнику света. Скулы звенели в судорогах, в голове все комкалось, крошилось, лопалось, как и все, что под ногами.       Четыре минуты.       Открыл веки. Движущиеся, моргающие желтые глаза. С пола. Со стен. С потолка. И все на него. Только на него. Он задыхался. Глаза внизу завибрировали и обхватили его щиколотки.       Три минуты.       Виктор закричал. Сквозь боль, сквозь ощущения исчезающих ног он потянулся к другу.       Две минуты.       Сломал ноготь. Челюсти сводило судорогой, живот поджимался, готовясь выплюнуть собственный желудок, кадык беспорядочно дергался, вызывая кашель, кашель, выдавливающий сквозь сжатые зубы кусочки легких. Обруч, электризуя воздух, со звоном отлетел от головы Виктора.       Сбоку слышались частые-частые шажочки, клацанье.       Одна.       Глаза поглотили его почти полностью. Разрезая мрак, открылись двери, и Виктор увидел и фиолетовые облака, и планету на небе, и здания вокзала, а в ноздри ударил запах машинного масла. Все это было так красиво. Да, то самое слово, которое он хотел сказать Кайле, то, которое пришло к нему только сейчас.       Шаги затихли. Взор перекрыл бледный череп матери и пустоты вместо ее глаз. И больше ничего. Ведь ничего нету. Ведь его нет. Ведь Пустое все!..       Ведь… Оно смотрит на тебя. И улыбается.