Никого, кроме

      У Итадори больше никого кроме Сукуны нет.       Все, кого она могла назвать семьёй, все, кого она любила, все, кому она посвятила жизнь, оставили в её сердце глубокий ожог. Всё, что она любила раньше — больше не имело смысла.       Надо было слушать. Надо было смотреть.       Надо было подчиниться. Послушай она Сукуна, отдай она ему тело — это было бы не так больно. Послушай она Сукуну, не привяжись к другим шаманам — это было бы не так больно.       Она бы умерла раньше.       И ни у кого бы не было проблем.       Не умерла бы.       Внутри неё Сукуна. Он ощущается как что-то опасное, что-то давящее, что-то, от чего в груди всегда пылает адское пламя и то, от чего несёт гарью преисподней. Словно все кошмары выбрались из-под земли и обрели голос.       От таких подарков Юджи обычно пряталась под одеяло. Закутывалась так глубоко, как только могла, не смея вглядываться в чернильную тьму ночи, всхлипывала и звала дедушку.       Сукуна — это не просто ночной кошмар. Это обретший реальное воплощение ужас, что испортил и отравил ей жизнь, а ещё дважды воскресил.       Это могло бы быть мило. Это могло бы быть чудесно. Он мог бы о ней заботится…       Но Итадори знала. Сукуна любит только себя. Только о себе и заботится.       Но у Итадори никого кроме Сукуны нет. Больше нет.       Всё, что она делает после очередного хренового подарка Сукуны — жизнь на удивление штука поганая, — так это ворует себе одежду. Щеголять голой жопой по улицам — не лучшая идея. Это понимала даже она.       Одежда не сидит. Чужая одежда, стащенная у какой-то домохозяйки, ей явно не по размеру. Больше подходит для крупного в габаритах мужика.       Ей приходится подвязывать одежду, завязывать лишние узлы, заправлять слишком большую рубашку в слишком большие штаны и делать вид, что у неё всё точно в полном порядке. Наверное, отсутствие хоть какой-то обуви на ногах не слишком помогает этому, но Итадори всё равно.       Хранители правопорядка до неё не докапываются. У людей полно своих проблем, а какая-то оборванка их не слишком интересует.       Оставаться здесь, в Токио — идея отвратительная. Токио заселено магами, — самыми ублюдочными ублюдками, наполненными ублюдочностью — которые считают её мертвой, а ещё проклятьями, что удивительно честны в своей ненависти к людям и в жажде их всех сожрать. Сейчас второе Юджи импонирует больше.       Ложь во благо — одна из худших форм лжи.       Зачем? Зачем было давать надежду, если она должна умереть?       … Ах, ну да. Сукуна в ней должен бесследно исчезнуть, умереть. И тогда мир будет спасён. Точно, как она могла об этом забыть.       Для всех ты никто.       Итадори просто окончательно понимает — в ней никогда не видели человека, сколько бы не общались. Для всех посвященных она просто вместилище древнего зла, избавиться от которого не смогли даже после его смерти. Просто удачно подошедшая для этой цели девчонка, избавиться от которой проще, чем от Сукуны.       Наверное, он об этом знал. Ну он точно умнее самой Юджи.       Юджи отряхивается и придирчиво рассматривает себя в выкинутом, треснутом зеркале. Не так уж и плохо, как думалось.       Только в пустых золотистых глазах то и дело пробегают алые искры скуки и безумия, не её искры. Глаза Юджи — это глаза дохлой рыбы, такие же пустые, некрасивые и стеклянные, но в них бегают алые искры чужой жизни, прохожих это пугает больше всего.       Сукуна обычно не вмешивается. Лишь иногда на щеке появляется рот или открывается вторая пара глаз — шрамы под её собственными глазами выглядят на удивление эстетично, — чтобы осмотреть мир вокруг, не полагаясь на обзор Юджи. Скучно ли ему, одиноко ли ему, но он изучает этот мир, оторвавшись от опостылевших и ненавистных магов.       Он этого хотел? Хотел жить без магов?       Юджи всё равно на самом деле. Внутри неё адское пламя Сукуны и бездна собственных эмоций, куда рухнули все надежды, мечты и привязанности, с концами обрываясь. Чужие эмоции не позволяли ей кануть в лету, цепляясь обломанными ногтями хоть за что-то, чужие эмоции заставляли её вперед.       Юджи усмехается. Усмешка пустая, кривая, как будто печальный клоун старается показаться счастливым, хотя внутри он глубоко опустошен.       Юджи почти смешно, но смеха, почему-то, не выходит. Наверное, потому что ей всё равно.       Она не останется в Токио, кишащим магами.       Юджи Токио покидает. Вот так, пешком, без еды, воды и денег.       И о, надеется на себя она не может. Юджи слаба, Юджи на деле бесполезна, Юджи забыла, что она не может быть обычным человеком. Юджи за свою глупость заплатила.       Юджи надеется на себя не может.       У Юджи никого кроме Сукуны и не было.