Душа и Железо

      Я ворвался в шатры моего брата задолго до рассвета, в первый и последний раз нарушив данную ему клятву. Чего стоили клятвы против известий, что принес вернувшийся в потемках разведывательный отряд. Превосходящая по силам тьма в золотом обличье, со звонко поющими рогами и запачканными в крови рукавами, расшитыми эльфийскими портными (да отвалятся у них уши на радость ползучим гадам!), надвигалась на наш немногочисленный лагерь, укрытый среди камней одними песками. Ветра и магия без устали гнали противника, не знавшего сна, на юго-восток, к болотам и холмам — владениям смерти, ныне пожинающей богатый урожай.       Я нес брату весть, как скоро настигнет неприятель под яркими знаменами осколок великого клана Северного Кулака, благословенного Железными Богами в час, когда был заложен упавший небесный кристалл в основание Святыни нашего поселения.       Мы возвращались домой, но до севера оставались тысячи лиг. Пока что, наравне с топорами, нас защищал старый шаман Куалдеарр и его тотемы.       Земля вокруг была горячей и напоенной разрушительными войнами. Земля была чужой.       Восточнее, в лесах, сбивались в полчища толпы неприкаянной нежити, доедая свежие останки брошенных убитых. Среди оскверненных встречались вылезшие за сокровищами гномы без рук и гниющие полуликие, восстающие после призыва чернокнижниками, одичалые тролли с разорванными брюхами и пустынные зверодеи с дырявыми устами. Все, кого не сберегла от дыхания скверны их вера.       Едва продравшись сквозь плотно сомкнутые завесы, я сразу почуял присутствие в шатре врага, разобрал в тишине краткий выдох. Не зажигая огня, я метнул кинжал и с удовольствием услыхал слабый вскрик. Несмотря на ловкость, с коей враг обошел дозор и миновал защитный круг, он был трусом, раз прокрался в лагерь ночью с черным намерением убить спящих. Подобной жестокостью питались пришлые эльфы смешанной крови — проклятый народец (да обернутся пшеничные поля им огненным потоком!), обосновавшийся в долинах близ рек Краеделья. В марширующих рядах их истинных «чистокровных» хозяев, чьи плевки наверняка оборачивались жемчугом, наши разведчики заметили и прирученных охотниками огромных диких гремедведей, замедлявших передвижение войск затуманенным разумом. Косматые гремедвежьи шкуры были толще брони, но волки нашего клана славились проворством и свирепостью, не говоря уже о неистребимом бесстрашии, присущем даже новорожденным щенкам — они не боялись и заклятий, путавших ноги.       Как только пламя жаровни озарило шатер, я узрел подосланного убийцу — нелепого, низкорослого, завернутого в длинные тряпки, пришпиленные за подол к бочке. Казалось, наемник до пояса был гол и путался в собственных отвратительно белых патлах, доходящих ему до колен. Мой могущественный талисман хранил безмолвие — кто бы ни купил честь врага, магическими штуками ее не сопроводил.       При звуке моих шагов убийца вскинул голову, и меня едва не стошнило. Это была та женщина человеческого рода — захваченная в плен два далеких полнолуния тому назад при переходе через горный перевал. Мы шли опасной верхней грядой, когда под нами загромыхали колеса. Нападать на медленный караван невольников не было нужды — люди без совести, продающие людей без храбрости, не интересовали воинов. Однако продрогший до дрожи Куалдеарр призвал привести ему того, кто сидел в крайней клетке и пил воду из подставленных редкому дождю ладоней. Пленником оказалась грязная скрюченная рабыня, отказавшаяся целовать башмаки своему спасителю. Наоборот, взгляд ее был столь дерзок, что многие сочли бы его за вызов. Куалдеарру удалось сдержать гнев моего вспыльчивого, но справедливого брата, возглавляющего поход. Люди не были прямыми врагами клану, как и не были друзьями. Люди жили за цепями гор и были никем даже друг другу. Они не умели воевать, как и не умели любить. Возчики презренно бежали, бросив неудачливых сородичей на произвол судьбы, а те со страху попрыгали со скал. В саранче, сжирающей посевы, находилось больше доблести.       Но этот открытый взгляд, полный неповиновения…       Когда рабыню привели и босые ноги ее подкосились, наши преданные подруги — привлекательные черноволосые женщины с прекрасной зеленой кожей и широкими плечами — громко заспорили, как побыстрее сбавить никчемную добычу. Кормить бесполезные рты не принято в поселении Северного Кулака. Пленница человеческого рода была чересчур чахлая, чтобы драить котлы, и слишком безобразна, чтобы подпускать ее к псарне изгонять из волчьей шерсти блох. Озерного цвета глаза, короткие белые зубы, взлохмаченный куст вместо кос, не пальцы, а хворостинки — уродина, каких поискать. Те же эльфы (да высохнет их семя!) не позорили свой народ настолько бледной рожей.       Чем могла привлечь бедная рабыня внимание шамана?       Однако никто не посмел озвучить вслух, что Куалдеарр мог ошибиться. Его видения всегда служили процветанию клана, и мы доверяли им безоговорочно. Позволив каждому высказаться, он объявил пленницу жертвой Богам и увел к себе.       Все последующие дни она ехала в той же клетке с щедрой миской воды, не пытаясь завести разговор, под надзором молодняка, пока не проявившего себя в бою. Ехала с гордо поднятой головой, будто пребывала на золоченом троне, а не в стоге колючей соломы. Если мой брат и подходил близко к прутьям, то чтобы убедиться, что строптивая рабыня еще не подохла от жары и укусов заразных мух. Время от времени он неотступно сопровождал повозку, заслоняя собой палящие лучи, тем самым давая понять, что кому-то суждено влачить существование в сумраке. И в отместку рабыня продолжала смотреть на него во все глаза, должно быть, суля несчастья.       Вечерами ее привязывали снаружи и делились вареным мясом в следующую после волков очередь. Среди костей она молилась и жестами взывала к своим идолам.       Однажды я видел, как великан Рагт — седой матерый вожак стаи — лизнул ее руку. Значит, удостоверился, что съедобна. Я передал брату, что его верховой волк может сожрать пленницу, но брат, когда-то обломавший оба клыка в охоте за молодым Рагтом в Дремотном Лесу, лишь ухмыльнулся. В самом деле, хоть бы и сожрал — только б не занемог животом.       Когда рабыню забирали с подстилки — всякий раз я думал, что наутро увижу ее кишки курящимися на каком-нибудь алтаре. Я не испытывал к ней ненависти или жалости. Я не испытывал к ней ничего. Не мешалась — и ладно. Днем в клетке, на закате в стае. Спала она и вовсе неизвестно где. Тотемы стихий должны были бдеть тщательнее меня.       Все эти мысли пролетели вперед застлавшей мой ум ярости. Причина пребывания рабыни в шатре моего брата могла быть только одна — предательство. Предать за то, что сохранили жизнь, что не лишали пищи, что разрешили отмыть хворое тело, которое чистым стало намного гаже. Измена во всех концах света каралась одинаково. Владыка Герч в годы засухи казнил сына на площади после зыбкого доказательства, что именно тот отравил единственный колодец, а рабыня — она никто для клана.       Я взялся за топор: рукоять Рубителя Плоти внушала уверенность в правдивости легенд. Мы верили в силу оружия. Железо вышло из лона самых корней гор, тогда как души обращались в ничто. Люди верили в души предков — наверное, потому были озлоблены немощью и обделены твердыней.       Пленница приняла грядущую расплату и закрылась от неминуемого возмездия, ее волосы соскользнули на голые груди, и я мог представить, как по белому шелку заструится кровь. Ослепленный вспышкой чувства, я не сразу понял, что моей шеи коснулось лезвие. Оно впилось глубже, прочертив след, так как было умело заточено — я сам точил его.       «Положи топор на землю, Дгаруз», — услышал я голос брата.       Прежде мне легко удавалось разгадать его настроение. Он был взбешен и… напряжен.       Я был вынужден отступить.       Брат стоял неодетым. Ни кожаной безрукавки, ни штанов, ни вшитых в перекрестные нагрудные ремни амулетов, с которыми он не расставался ни при каких обстоятельствах. Камни раздора, в неповторимой оправе которых танцевали гиблые искры, закляли в пещерах Кипучего Столба драконьим чародейством. Говорили, что носящий амулеты умрет лишь в том случае, когда не станет в мире последнего дракона. А этих жадных истеричных тварей (да не настигнет их вовек падучая лихорадка!) попробуй изведи. В укромных прятках, обложенные запасами из трупов горных козлов, исполинские самки неслись как куры.       Почему брат снял охранные амулеты?       Я не успел вымолвить и слова, как осмелевшая рабыня бросилась на нас.       Ребром ладони я хотел переломить ей хребет, но руку мою откинуло с пути жестоким ударом. Брат для верности наподдал мне в ухо, и через мгновение пленница повисла у него на шее и разрыдалась. Коварство этой женщины человеческого рода не ведало границ.       Я рассвирепел.       А после оторопел.       Мой брат, мой военачальник, предводитель, будущий вождь Северного Кулака — жесткий, верный принципам, чьи подвиги не знали предела — гладил спину этой маленькой жалкой рабыни и наговаривал наиглупейшие утешения, каких не произносили и при младенцах сердобольные кормилицы.       Я снова схватился за талисман — он не издавал мерцания, шатер был чист от злой материи.       «Я все тебе объясню, нарушитель клятв», — сказал мой брат, успокаивая пленницу.       И мне объяснили.       За десять солнцестояний до сего дня, в обширных владениях Краеделья, ценимого за плодоносные деревья и заливные луга, правила супружеская чета. Однажды летом к ним в город, на веселые гуляния на площади, явился полуслепой пророк, странствующий пешим, но в золоте. Об удивительных способностях пришлого прорицателя по всей ярмарке быстро разнеслась молва. Почтенного старца со слугами пригласили в Митриловую Башню, оказав честь, хотя от него разило сладким гноем, плохо замаскированным цветочными благовониями. В благодарность сгорбленный бродяга, обезглавив церемониальным ножом рыжего петуха, с улыбкой предрек, что править супруги будут до самой смерти, а дочь их, юную княжну, проклянут во всех королевствах на долгие века.       Разгневанные правители тем не менее обеспечили изможденных путешественников покоями на одну ночь с требованием поутру покинуть замок.       И та праздничная ночь стала роковой.       Под личиной неприкасаемых странников скрывались те, кого позднее нарекут эльфами — смеющиеся алчные создания, забавляющиеся мороком и колдовством. Глухой полночью они сотворили в воздухе изумрудного пламени врата, через которые из другого мира в Башню ворвались сотни вооруженных воинов.       Сонный город предали насилию и огню.       Юную княжну, пробравшуюся сырыми тоннелями к пристани, спас сын паромщика. Он остался сражаться обломком весла, и уплывающая княжна видела, как виски его навылет проткнула горящая стрела. К тому времени берег был усеян неподвижными телами.       Из окон знакомых башен под собачий лай теперь рвалось огненное зарево. Дым валил клубами и выжигал звезды. Надрывно ржали запертые в конюшнях лошади.       Девочке сделалось страшно, потому что преследователи и не думали отстать. Они бросились в погоню по воде, будто бойкая река была тверже замковых коридоров. Гигантские водяные шары под азартный смех падали рядом с лодкой и грозились ее перевернуть.       Княжна умоляла родные земли о помощи, и те откликнулись. Поднявшиеся бурные волны сбили шаткое заклятье и надежно утянули убийц на дно.       С тех пор осиротевшей наследнице пришлось забыть о своем происхождении, и даже имени она никогда не произносила вслух.       В бухте гоблинов — мастеров механического дела — куда принесло лодку, она к многому приспособилась, однако достоинством своим не распоряжалась. Ее выставляли на торги и продавали, крали и обменивали на скот. Ее учили принимать роды и штопать наживо раны, стричь овец и изготавливать оружие, тесать луки и стрелять кабанов. Она постигла науку подчинять телом мужчин и женщин и доводить до блаженства птичьим перышком с бусиной.       Прижимистые гоблины заставляли отрабатывать каждую крошку хлеба в тарелке.       На провонявших рыбой причалах княжна-в-изгнании провожала величественные дирижабли, уходящие за облака, и стремительные парусные корабли, выкатывающие из трюмов вино, а также торговцев всех мастей на самоходных повозках.       Втайне она мечтала пересечь горы и уехать на юг, но будучи невольницей не могла заработать на проезд.       В итоге ее выкупил пожилой пьяница, назвавший себя святым рыцарем какого-то там ордена. Он обещал замарашке свободу и отвезти ее в Храм неприступной заморской столицы, чьи мосты сторожили зачарованные статуи големов. Сразу же он не поторопился исполнить клятву: трезвым обучал секретам фехтования паладинов и рассказывал о героях, добывающих славу мечом, о крестьянах, сеющих рожь, и о том, как пираты захватывали в океанах целые суда. Целью его пребывания на гоблинском мысе был сбор информации о злобных зеленокожих варварах, населяющих северные оазисы…       «Днем он много пил и вещал о благочестии, а ночами терзал мои бедра на завшивелой койке, — говорила пленница, сидя у моего брата на коленях. Она продемонстрировала запястья с навсегда въевшимися полосами от обручей. — И тогда я добыла свободу сама… выточенной отмычкой — изогнутым ключиком от двери на волю. Мне хотелось кричать и… взлететь. Хотелось сверху, с крыш, с небес, отомстить за годы унижений... Обрести мощь и вернуть то, что по праву принадлежит мне!.. И тяжелее всего было идти с мечом по улице и не стучаться в дома, оставить обидчикам их жизни. Я предпочла покинуть бухту: скиталась по пустошам, пряталась от духов и кочующих друидов, пока меня не поймали в обоз рабовладельцев. Все, чем могли помочь беглой княжне — это предоставить «дворец» из руды в глубоких гномьих шахтах, где кашель и пыль неизбежно сводят в могилу. Раньше я не подозревала, сколько на свете водится зла».       Я поглядел на моего брата, в который раз внимательно выслушавшего исповедь рабыни. Перевел взгляд на пару кружек у корзины с фруктами, на разобранную постель, где рядом с меховой шкурой, потерявшей в ледниках резвость скачущих по ней насекомых, дополнительно появился мягкий тюк и флакон с розовым маслом, и наконец уставился на неприкрытые груди пленницы, прозревая.       Конечно, мой старший брат был красив, как и все в роду, и женщины клана почли бы за счастье понести от него — кто знает, может где-то уже подрастали как две капли воды похожие на нашу породу отпрыски. Об этом я не волновался. Крупные черты его, как и положено, украшали шрамы, половины правого уха не доставало (да и кто в детстве не баловался секирой!), через нос, поперек лица, тянулся рубец — первый трофей, заполученный в битве за переправу. Несомненно, красавец. Но он был настоящим орком, а она… без племени, без имени… отличалась от нас, как снег отличается от песка. Ради кого было поставлено под угрозу будущее клана?       «И ты поверил ведьме? — вскочил я и чуть не снес стойку шатра. — Она же тебя зачаровала, глупец! Высшей магией, недоступной гоблинскому отродью! Как мы, по-твоему, разбираем чужой язык? Очнись! Разве ты не понимаешь?...»       От вновь воспылавшей ярости я позабыл, зачем вообще сюда пришел.       «Сядь и замолчи, — осадил меня брат. — Ты молод. Это ты еще ничего не понимаешь».       Рабыня прижалась к нему, отчаянно ухватилась пальцами за черные косы, переплетенные с сединой, но более не от испуга. Она прилипла к нему, как новый амулет, и обвила руками, точно змея.       «Ты предаешь семью, — прошипел я, готовый взорваться. — Как только о вас узнают… А если нет — вы не скроетесь от ока Куалдеарра! С виду он дряхлее тролльей задницы, но еще не выжил из ума!»       «Мне очень лестно твое мнение, Дгаруз Разящий-Единым-Ударом, — произнесли за моей спиной — и будто окатили холодной водой. — Но, боюсь, дело не обошлось без моего вмешательства».       Шаман проковылял мимо, уронил под ноги мешок и протянул бывшей рабыне плащ.       «Пора, госпожа».       Его высушенная невзгодами фигура держала равновесие, подперевшись посохом. Больших усилий ему стоило притащить такую ношу. Значит, недавно он общался с Богами, и те что-то открыли ему.       «Как? Сегодня?»       Мне почудилось, словно княжна в тот же миг напрочь склеилась с моим братом, а он вознамерился объятиями смять ее в лепешку. Лучше бы он это сделал и внес ясность в мои смятенные мысли.       «К нам приближается отщепившийся отряд эльфов. Они не откажутся перерезать вам глотку. Рано или поздно наши дороги пересекутся, и нам придется дать отпор, — продолжил Куалдеарр. — Также лагерь вскоре посетят призрачные разбойники — необходимо расставить для невидимых бандитов капканы и встретить почетным караулом. Мне было приятно, что вы у нас гостили. Прошу помнить о том, что орки Северного Кулака бывают и милосердны».       «Никогда не забуду», — прошептала бывшая рабыня и низко поклонилась.       Она оделась и закуталась в плащ с ног до головы. Под покровом темноты мы провели ее к загону, и я был поражен увидев, как мой брат снаряжает верного Рагта в дальний путь — приторачивает поводья, сооружает что-то вроде седла и навешивает провизию с полными флягами. Я не хотел принимать участие в том, что считал безумством, граничащим с изменой, но как-то само получилось, что сделал все для удобства волка и наездницы.       «Дгаруз Разящий-Единым-Ударом, — торжественно вымолвила княжна на приплясывающем Рагте, — мой род угас, у меня нет братьев, как и нет сестер, и мой дом захвачен чужаками. Все, чем я могу награждать — это любовью. По крайней мере здесь мне дано выбирать».       Сцепив зубы, я сорвал с себя цепь с талисманом и вручил княжне.       «Возьми. Пока он при тебе — не опасайся колдовской порчи. Он предупредит и защитит. Кое в чем я заблуждался насчет людей. И не благодари. Это взаймы. Пошлешь почтовой птицей, как все наладится».       Княжна кивнула и погладила беспокойного волка, рвущегося с привязи.       «Мудрый Куалдеарр, проси о чем пожелаешь. Когда-нибудь я выплачу долг».       Шаман подергал куцую бороду.       «Ответь, госпожа, во что ты веришь неистовее всего?»       Княжна задумалась.       «В судьбу».       «Тогда езжай, как было оговорено — сначала на восток, затем болотными тропами курсом на подгорье — и прими ее».       Куалдеарр отвернулся.       На прощание мой брат встрепал серую морду Рагта и что-то прошептал в наставление, и заскуливший волк ткнулся мокрым носом ему в плечо.       К ним подполз на брюхе извечный соперник Рагта и подхватил жалобный плач. Мало-помалу взбудоражилась вся стая.       «Я…»       Почему-то мой брат не договорил.       Княжна не выдержала и спрыгнула на землю.       «… за все», — донес ветер до меня ее слезы.       «… всегда», — последовал твердый ответ.       Шаман изо всех сил врезал мне клюкой промеж лопаток, и я тоже отвернулся, чтобы не выдать очевидную брезгливость, когда двое принялись марать друг друга губами.       Могучий орк и хрупкая человеческая женщина.       С этой кошмарной тайной меня принуждали жить до скончания века. Да и кто мне поверит!       Куалдеарр пригасил тлеющий тотем, и ретивый вожак выскочил из оберегающего круга. Мгновением он слился с безлунной тьмой.       «Где твой воскрешающий амулет?» — всполошился я, вышагивая рядом с братом и заметив на ремнях пустоту вместо камня.       «Украли разбойники», — пробурчал он и направился будить лагерь. Ни один мускул не дрогнул на его лице, чему следовало поучиться.       Я догнал Куалдеарра и почти закричал: «Что за видения даровали тебе Боги? Он — мой брат — отдал самое дорогое, что имел. Во имя чего?»       Шаман выпустил из-под капюшона пепельную гриву и налег на посох.       «Мне показали заброшенную крепость среди болот и лесов. Древнее зло, пробудившееся во мхах. Ядовитый туман, зреющий в ямах. Битву, в которой никто не умрет. Город, цветущий на руинах. Черны будут стены его и белы скорбные чертоги. Песнью того города станет безутешное горе…»       «И это все? — моментально вскипел я. — Какая-то крепость и чары?»       Шаман смотрел сквозь меня ослепшими глазами.       «Взращивать тот город будет Королева Банши — бездушная врачевательница оскверненной нежити, и одна из них. Серебряная кольчуга спрячет ее смертельные увечья. Искрящийся алый камень заменит пронзенное стрелой сердце. Гордость заступит за поруганную честь. Восстанет она ожесточенная, пойдет мстить, и на курганах восстанут тысячи за ней. Щедрой окажется жатва: армии убитых обернутся в подчинение. Против Королевы твой брат объединит разрозненный север в поистине крепкий кулак. Эльфы прольют немало крови за территории на западе и на юге и расколют сосуд скверны на соседнем континенте. Разоренные народы Ашдбора будут вынуждены развязать войну или заключать союзами худой мир до прихода из-за морей Пожирающего Легиона. Поднимутся кости отравленных драконов, и на заре хаоса спутаются эпохи. Признанный Вождь Северной Орды, освободивший Краеделье, и Правительница Подземелий в белом саване волос верхом на Мертвом Волке… Ненависть и любовь, любовь и боль, боль и ненависть — колесо в ловушке времени… Вот что я видел. Это произойдет. Или может произойти. Или же никогда не случится».       «Ты послал княжну на смерть, — ужаснулся я, — и не признался моему брату».       «Не в моей власти приговаривать к смерти, Дгаруз… Но она будет думать иначе. Я послал ее навстречу судьбе и не проживу столько, чтобы успеть вымолить прощение».       Старый шаман захромал прочь.