Часть 1

Между пальцев зажата и истлевает уже вторая сигарета. Красное кольцо пламени съедает её жадно, желая быстрее приблизить её конец. Я обещал себе курить как можно меньше, но мокрый ледяной ветер с этим совсем некрасивым снегом заставляет лишь тянуться в карман за последующей, чтобы хоть как-то разогнать кровь в жилах и продолжить убивать мгновения до твоего прихода. Знаешь, многие мои знакомые завидуют мне, что я живу в Питере, что я нашёл себе здесь девушку. Они считают, что это лучше Парижа, что Питер — это особая атмосфера, пропитанная грустной русской романтикой, в которой и заключается вся изюминка. Но когда я стою здесь, на крыше; когда студёные вихри треплют мои рыжие пряди волос, задувают их прямо в лицо и сквозь щели в шарфе пробираются к шее; когда я наблюдаю за тем, как никотиновый дым стремглав уносится навстречу серому небу и птицам, то могу лишь думать о том, где ты, блять, так долго пропадаешь, заставляя меня ждать на этом лютом холоде? Хотя, может, мои друзья и подразумевали это под питерской романтикой? И я только сейчас задумался, почему ты предложила для встречи именно это место? Вид красивый, не спорю, но я всегда думал, что на крышах встречают рассвет или провожают закат, а у нас только серое ноябрьское небо, которое обычно и не меняет свой цвет, да ещё и мелкий снег, который, несмотря на свой размер, так и норовит запутаться в ресницах. Неприятно. Интересно, ты всё ещё в тепле или уже вышла навстречу мне? Балы, балы, мы, что, в девятнадцатом веке, чтобы ты сейчас где-то на балах пропадала? Или ты так, не подумав, с утра просто обозвала очередное торжество, чтобы я не расспрашивал подробности? Вот теперь стой — гадай. Если честно, то я завидую твоим друзьям: вы сейчас вместе пьёте шампанское, развлекаетесь, веселитесь, возможно, ты даже шутишь, а придёшь ко мне — охладеешь в секунду, даже тёплым взглядом не наградишь, лишь пронзишь им насквозь. Но, как ни странно, именно это мне и интересно в тебе. Сложно же всё-таки с тобой, но так заманчиво, с другой стороны. Огонёк сигареты упирается в перила, и следом окурок летит наземь. Я вот стою тут и думаю: мои друзья, наверное, правы. Что-то есть в этом сером печальном виде. За то время, пока стоял здесь, успел проникнуться чем-то особенным. Но погоди... Мне кажется, или я что-то слышал? Обернулся: и вправду ты идёшь. Без шапки. В сердце кольнуло от такой картины, но не мне слово поперёк молвить: сам без неё. Оба, видимо, без мозгов. На удивление, как ты показалась, ветер немного стих. Но в любом случае, всё так, как я и предполагал: ты лишь меня заметила, так лопатки сомкнула, вся грациозная сделалась, и температура внутри тебя словно до нуля упала. За что же ты меня так? И мы снова без слов. И без единой улыбки. Хотя оно и правильно — это место для грустных. Ты приблизилась, тебе тут же сигарета в руки упала. Думаю, что не буду отставать от тебя и с тобой закурю. И вот уже достаю из своего кармана зажигалку, и прикрывая рукой, воспламеняю её возле наших губ. Ты с облегчением затягиваешь и выпускаешь первую порцию дыма, оставляя его на волю ветра. Затем смотришь мне пристально в глаза, прищурившись, а я специально пытаюсь взглядом показать, что мне уже тепла наконец от тебя хочется. Очевидно, что ты не слушаешь. Лишь делаешь движение ближе к перилам, отворачиваясь от меня, взор твой устремляется вдаль, на виды серого безмолвного Петербурга, который лишь внемлет завываниям да тяжёлым вздохам. Ну, не могу я так! Почему вся эта грусть, вся эта тоска благосклонна твоему взгляду, а я нет? Одна из двух сигарет только что затоптана моим сапогом. Я аккуратно встаю около тебя со спины. Мои руки тянутся к тебе: одна ложиться на плечо, другая на талию. Мои желания слишком сильны, мне чересчур интересно. Пусть моё горячее дыхание ошпарит твою шею, всё равно шарф её не укутывает. Пару вдохов твоего еле слышного запаха с закрытыми глазами и, кажется, я уже полностью тону в своих мыслях, однако чувствую, что ты даже не шелохнёшься, всё медленно и равнодушно покуриваешь. Чёрт. Хочется заставить и тебя однажды ощутить это томление, тогда придёт моё время хладнокровно злорадствовать. Прошли ли секунды, часы или года, пока мы тут стоим, я не знаю, но ты только сейчас затушила сигарету. Что это? Кажется, снег перестал быть мокрым и воплотился в маленькие пушистые пятна. Снег. Он такой красивый. И внезапно его стало так много. И это множество белоснежных и крупных жемчужин только продолжает набирать силу. Метель бьёт в лицо. Устремляю взгляд навстречу потоку, замечаю, как сгущается серость и превращается в чёрный, и теперь будто стою не над Петербургом среди снега, а в космосе меж комет. Будто бы за секунду, находясь на месте, рассекаю километры. Погоди, мне показалось? Нет, ты действительно дрогнула в моих объятиях. От холода ли? Скорее всего, хотя я думал, что холоднее тебя нет существа в этот миг. Или ты посмотрела навстречу этому снегу, полёт которого можно сравнить сейчас с самим полётом времени, и страх от этого вида смог на секунду овладеть тобой? Мне остаётся только догадываться. Я лишь прижался к тебе посильнее, чтобы ты могла чувствовать моё тепло. Я знаю, тебе страшно и одиноко, страшно и холодно, поэтому я пытаюсь согреть тебя, даже если потом не получу в ответ простого "спасибо". А мне и не нужно слов: чувствую, как твоё сердце выстукивает благодарность по-своему. Хах, пока стою и обнимаю тебя, голову всё не покидают слова о том, насколько прекрасна наша тобой питерская романтика. Может это и так, но моё сердце всё равно просит большего, чего-то невообразимого. Забрать бы тебя прямо сейчас в Сибирь. Представляю, как мы с тобой бежим, сбегаем откуда-нибудь. Откуда? Да вот хотя бы с бала, о которых ты постоянно говоришь, или от твоих родителей, да хоть от всего мира, лишь бы вдвоём. И снег бил бы нам в спину. Да не такой, как сейчас – настоящий русский, сибирский снег, во время которого, если останешься на месте, то пласты снежинок залепят глаза, запутают волосы и заглушат твой последний вздох, как единственное напоминание о твоём пребывании в этом мире, перед тем, как шумные снежные волны позволят тебе утонуть в них. И мы бежали бы сквозь непогоду, сквозь тьму, рассеиваемую очень редкими пучками света фонарных столбов, которые находятся друг от друга на максимально возможном расстоянии из-за экономии или ненависти к людям. Но какая бы причина не была, они для нас являлись бы единственными ориентирами, которым мы могли довериться в этом Богом забытом месте. И мы бы, запинаясь о волны снега и задыхаясь холодным воздухом, продолжали бежать, наполненные не страхом, но каким-то возвышенным чувством, не любовью, но одержимостью. Но вот фонари становятся чаще, света больше, а клубы пара валят отовсюду откуда могут. И мы приближаемся к железнодорожному вокзалу. Должен сказать, что вид Сибирской железной дороги превосходен, он трогает за душу даже самого русского человека, который за всю свою жизнь уже успел насмотреться похожих пейзажей, ведь что-то в нём имеется. Если быть точнее, то это "что-то" — ничего. Здесь абсолютная глушь. Человека два-три виднеются в округе, и что они тут забыли, никто не знает и, скорее всего, даже они сами. И местные рабочие, наверняка, спят где-то в потаённом тёплом углу. Лишь белый фонарный свет, редкие красные огоньки, ужасно холодные металлические лестницы, соединяющие платформы, и пар от печей, сигарет и дыхания дают знать о нахождении поблизости человека. Наконец мы сделали первый шаг на платформу и первый облегчённый выдох. И впервые же вспомнили о существовании друг друга, ибо за долгое время переглянулись. Улыбка на лицах обоих дала понять, что мы поняли, о чём думаем, без слов. Я в чуть застегнутом зимнем пальто, ты в наскоро накинутой на свои плечи шубе, и ничего более. Как мы не околели до смерти при выходе на улицу — понятия не имею, но сейчас это уже не важно: мы прислушались, и ритмичные металлические постукивания донеслись до нас, что заставило нас улыбнуться вновь. Свет поезда с великой скоростью приближается, а шум становится всё сильнее, и пару-тройка зевак оживляются вместе с нами. Состав останавливается и с облегчением вздыхает, а мы с этим же чувством забегаем вовнутрь. Выбираем купе наугад, и у нас есть ещё немного времени, пока машинист перекидывается несколькими новостями с работниками на станции и разгоняет свою невероятную печаль из-за постоянного одиночества. В тёплом помещении мы наконец можем скинуть свою уже практически насквозь промокшую от снега верхнюю одежду и теперь только думаем, как хорошо, что так вовремя смогли прибежать, ведь не успеем оглянуться, как тронется поезд, не успеть на который нельзя, потому что следующий придёт, даст Бог, часов через двенадцать, как это и бывает в совершенной сибирской глуши. А за эти двенадцать часов, кто знает, кости успеют промёрзнуть, потрескаться и лопнуть. Желтый уютный и мягкий свет льётся по нашим телам. Одна единственная лампочка будто бы излучает не только комфорт, но и сущность сна: истома овладевает нами и размаривает разум до того, что глаза понемногу, но начинают слипаться. Хотелось бы по-хорошему стакана чая с сахаром да газетку, чтобы занять себя чем-нибудь перед почиванием, но увы, не суждено этому всему появится на ровном месте. Но тут мы оба, перервав свои мысли, внезапно смотрим наверх: лампочка истощила практически все запасы своей энергии, поэтому чуть потухает, делая свет приглушенным и более ночным. Мы оглядываем стол, находящийся между нами, потом друг друга и одновременно поворачиваемся к окну. А там снег. Сколько живу на свете, а всё не могу им налюбоваться. Он такой прекрасный и величественный и всё несётся с бесконечными видами за поездом. Кстати о видах, мы ведь даже не знаем, куда едем. Хотя… это и не имеет значения: где бы не вышли, будет Россия. Поэтому мы просто продолжаем смотреть в абсолютной тишине на бескрайнюю тайгу, на гордую метель и на для кого-то святую землю. В конце концов, к моему великому удивлению, ты первая встаёшь с места, делаешь шаг навстречу, затем другой, садишься подле меня и опускаешь свою златовласую голову мне на плечо, опустив свой грустный, глубокий взгляд и прикрыв глаза. И я больше не шелохнусь, не делаю лишнего вдоха, лишь бы не спугнуть твою тихую внезапную сентиментальность и внешне холодную, но внутри всегда трепещущую душу. Спустя минуты я легонько приобнимаю тебя, и мы вместе падаем на, по какой-то причине, уютную в подобном месте койку. Моему взгляду представляется облачённое темнотой купе, так как лампочка уже сгорела до конца, а твоему – блаженный и спокойный сон. Я понятия не имею, где именно или хотя бы примерно нам предстоит выйти завтра, но, обнимая тебя покрепче, чувствую, что мне и не важно, куда мы попадём. Поддаюсь твоему примеру и проваливаюсь в сон. Не с первым лучом солнца, но с первым зовом проводника я просыпаюсь. А? Это... Это не проводник. Видимо, я настолько замечтался о нас с тобой, что действительно чуть не уснул прям здесь, на крыше, что тебе пришлось меня окликнуть. Но ты не замечаешь того, как стыдливо вспыхнули мои щёки и лишь легонько тянешь меня за рукав в знак того, что хочешь наконец увести меня от этой мглы и, кажется, надвигающейся бури. Конечно, я не против. В последний раз оглядываюсь, смотрю на огромное серо-чёрное облако, окутывающее уже весь горизонт, на снег, который не стремится останавливаться. Подгоняемый ветром и тобой, ступаю на лестницу, уводящую с крыши. Мы спешим с тобой в нашу квартиру, которая находится в одном из мест Петербурга, пока непогода окончательно не захватила власть над улицей. Но даже пока мы идём, я всё продолжаю представлять то, как нас всё-таки разбудил проводник, как мы автобусами, такси и нашими двумя через серость панелек, слой вечного тумана и грустную, тяжёлую атмосферу добирались до какой-либо общажной квартиры, в которой с нами приветливо поделились частью тепла, потому что все мы в этой стране одной крови, и все глубоко понимаем друг друга. И ведь я даже не знаю, где мы сейчас. В Оймяконе? Норильске? Мурманске? Мы ехали на юг или на север? Или рассекали местность поперёк? Где наш дом, на случай если местные сердца окоченеют, и нам придётся вернуться? Если я смогу позабыть про эти вопросы, значит они не так уж и важны. И я забываю, ведь снова вижу тебя. И если подумать, то ты была неразлучно со мной всё время, но раньше я только смотрел – сейчас вижу и наблюдаю. И вот мы наконец посреди комнаты абсолютно одни, и оба понимаем, к чему всё стремится в заключении. А всё стремится к теплу, которое жизненно необходимо после вечного холода, вечной мерзлоты. И я уже не различаю, где нахожусь в Петербурге или в Сибири, потому что в моих мыслях так же легко утонуть, как и в тебе. Да и какая разница, где мы, если ты разрешаешь мне пропускать сквозь пальцы свои пшеничные волосы. Мне не важно буду ли я видеть пластиковые или деревянные окна, бархатные шторы или кружевные, кровать будет располагать своим комфортом или её пружины будут под весом скрипеть, если я через эти окна хотя бы мельком смогу видеть прекрасный снег, а на этой кровати прекрасную тебя. Действительно прекрасную. Ты такая же, как и русские виды: холодная, величественная и захватывающая дух, что глаз не оторвать и заплакать от красоты. Но да хватит о видах, давай наконец полностью о тебе. О твоих светлых волосах, бездонных глазах, мягких губах, аккуратных изгибах тела и о чистой душе. О, моя русская принцесса! Смотрю и дивлюсь, как может быть красив человеческий облик. Я тоже чувствую, как ты с интересом изучаешь своими движениями меня, возможно, думаешь обо мне то же самое. Мне даже показалось, что ты переняла мои мечты о Сибири и прожила все мои прежние эмоции в этот миг. Тебе наверняка понравились мои меланхоличные мечты, ведь все мы одного полёта птицы и в глубине души мечтаем об одинаковом. Внезапно понимаю, как мы оба мало чего знаем о внутреннем мире друг друга, но каждый раз, каждое сближение изо всех сил стараемся его узнать и узнать, как можно лучше. И вот мы уже в постели, пылаем друг от друга, позволяя своей крови проникнуться чуждым чувством жара. Тела разгорячённые, сливаются в одно, одаривая слух звуками непристойными для посторонних, но являющимися высшими выражениями любви для нас. А так как посторонних нет, то речь может идти только о любви – святом и непорочном, чистом и свободном чувстве, сплетающем наши судьбы и тела в настоящий момент. Чуть приоткрыв веки, ищу взглядом откуда доносится свет, и когда глаз цепляется за свечение на полу от окна, поднимаю его и наблюдаю, как в сумерках крупный, небыстрый снег бесконечно сыплет в этот мир, будто бы другой погоды и не существует. Ты лежишь рядом, прямо под боком. Я чувствую тепло. Как же я счастлив. Может быть, мы были бы счастливее, будь у нас возможность вырваться из этой огромной клетки, уехать туда, где в словаре не существует слова "тоска", быть там, где нет этого извечного снега... Всё возможно. Однажды мы обязательно попробуем воплотить эту задумку в жизнь, а пока ты лишь переворачиваешься на другой бок, а я обнимаю тебя крепче. И где бы мы сейчас ни были, мыслями мы всё равно уснём в Сибири, со своей особенной, везде одинаковой русской любовью.