~

Если бы не было маяков, сколько кораблей разбилось бы о рифы? Сколько сирен радовалось, примеряя дорогие побрякушки и глядя сквозь грани самоцветов на солнце? Всё хорошо в море — прозрачные волны синего цвета, рассвет, окрашивающий небеса в бесценные пурпур и золото и мягкие пенные гребни, остающиеся за кормой корабля. На скалистом острове стоят развалины маяка. Ветер давно отбелил и отполировал до еле заметного блеска деревянный остов, дожди вымыли из камня, некогда крепкого и величественного, всю силу. На песке нет следов ни людей, ни прочей живности, что обычно живёт на морских, и затерянных в океанах, одиноких островах. Только изредка, перед бурей, кричат случайно залетевшие в это царство одиночества чайки. Ночь сменяется днём и снова восходит луна. В тёмной воде купается её отражение и свет разбегается по лунной дорожке. В океанах тихие ночи. Шторм приходит в другие. Душные, без единого дуновения ветерка. Старый маяк не даст солгать — такие ночи страшнее самой жестокой резни. Ты ждёшь шторма, своей гибели, подолгу. Бывает, по несколько часов. Ожидание изматывает, забирая все силы, истончая волю, напрягая каждый нерв и каждую мышцу в измученом теле. Старый маяк ждёт ночи, как ждёт прилива моряк. Его давно покинули люди и не облюбовали для гнездования морские странницы-чайки. Море… Вот и всё, что осталось ему за верную службу  за тёплый свет, предупреждение об опасности. Сирены плачут, сидя на рифах и глядя на своего доброго друга. Сколько они пережили вместе, танцуя в свете масляной лампы, смешавшегося с тёмными волнами. Золотой закат пылает одновременно в небесах и в океане и небо, темнея, поёт воде колыбельные песни. Сирены бросаются в успокоившиеся волны с рифов, когда солнце опускается за горизонт, чтобы добраться до берега, где вода теплее и в песке прячутся ракушки. Остров оказывает им радушный приём, ветер, качая травы на скалах, залетает в бухту, суша сиренам волосы и унося вдаль их заливистый весёлый смех. Скалистый остров накрывает ночь и всходит луна. Она поднимается медленно, неторопливо, сналала становясь нежно-медовой, потом бледно-золотой, затем сияюще-белой. Луна скользит по небосводу и освещает старвый маяк с танцующими в бухте сиренами. Ветер утих и океан успокоился, с приходом ночи… Что же за волны накатывают на берег? Неведомый шелест доносится с моря — это шелест воды, набегающей на воду. Сирены застыли причудливыми статуями и все как одна, похожие друг на друга сёстры, повернули лица к океану. Волны бегут и бегут, поднимаясь, напрыгивая на берег! Через высокие гребни, словно через сказочные витражи, проходит лунный свет, становясь голубоватым. Шапки пены взвиваются с волнами ввысь к небесам и приобретают чудную форму… Будто волосы на ветру. И сирены понимают, кто пожаловал на остров. Тонконогие, белогривые кони с блестящими глазами и точёной головой вылетают из разошедшихся волн — рождённые океаном терсаны. Они скачут, один за другим, к берегу, рассыпаясь ненадолго пеной, а затем, будто снова рождаясь на свет из вздыбившейся волны. Сирены никогда не поют, когда видят этих чудесных детей моря. Не настолько сильны их голоса, чтобы тягаться со звонким ржанием табуна белоснежных коней. Зато сёстры танцуют, не задевая ни единым движением ни одного терсана и ни одной капельки крови, что остаётся на песке после резвящегося табуна. Кони почти тают в лунном свете — так невесомо и сказочно выглядят они в этот миг, изгибающие по-лебединому шею, высоко поднимающие ноги при неостановимом беге, вскакивающие на дыбы и возвращающиеся в океан. Кровь, выбитая их копытами, уходит с первыми волнами после восхода солнца — чуть позже табуна. Сирены плывут с ними — выпрыгивают по-дельфиньи из прозрачной бирюзовой воды и смеются, пока терсаны с весёлым ржанием резвятся на волнах и истаивают, рассыпаются блестящими брызгами и пеной. Восходит солнце, чтобы ещё раз стать свидетелем тайны, веками хранимой им,  сиренами да старым маяком, ждущим своей гибели. *** Идёт гроза. Ветер несёт с востока тёмные, серые тучи и освежающий ливень, упругими струями бьющий по волнам. Хлёстко, жёстко, но в то же время словно играючи, дождь пробивает покров воды, дразнит её и ловко уходит от мгновенно разъярившихся, потемневших сизых волн. Где-то вдали тихо, почти неслышно за весёлым шумом дождя грохочет проступающий гром. А за ним, в отдалении, отражаясь в бездонных глазах сирен, сверкает красновато-лиловым первая молния. Терсаны сегодня будут особенно дики, если придут. Они налетят ураганом, снесут всё и вся, что только можно снести и ничто не в силах остановить море, избравшее для своих игр облики темноглазых, обманчиво спокойных лошадей. Они будут играть с грозой и сами ненадолго станут ею. Сиренам не страшно. Они вытасктвают из саоих тайников в рифах найденное золото, швыряют его в море и в воздух, и дико смеются, запрокидывая головы с тяжёлыми, мокрыми волосами. Тёмные силуэты кружатся в разбушевавшейся воде, выскакивая из неё лишь для того, чтобы продолжить безумную пляску. «Гроза требует жертвы» — воет ветер и рвёт с деревьев, живущих на скалах, доверчиво подставленные дождю листья. Сирены заплатили за свои пляски золотом и потому сизые волны не трогают их, водящих хороводы на песке бухты. Темнеет. Темнеет быстрее, чем всегда, потому что в грозу ощущать жизнь становится намного легче. Блестит молния и последний ливень в жизни старого маяка омывает его кости. Он предчувствует гибель и ждёт её, как избавления, отдаваясь неясной, бешеной, как несущаяся вверх по скалам упряжка норовистых молодых жеребцов, игривой радости в последние часы его жизни. Теперь волны не разбегаются постепенно — они вздымаются сразу же и принимают очертания вставших на дыбы терсанов. Лошади ржут, брыкаются и летят к берегу в сумасшедшем галопе, чтобы напитать гривы странно приятным ливнем, чтобы забыть о морской соли и пушистой пене всего на минутку… Чтобы разбиваться о скалы и выбивать из берега фонтаны алой крови парой ударов лёгких копыт. Волны летят вперёд и становятся белоснежными конями. Они гарцуют на берегу и в блеске молнии можно разглядеть лишь очертания быстрых, неявных силуэтов. Все смешивается в единое действие и уже не разобрать, где терсан, а где пляшет сирена. Песчаная бухта становится сценой для одного спектакля, длиной всего лишь в ночь, но все актёры довольны. Они играют лишь для себя, для приятного ощущения усталости в мышцах после конца действия, для натянутых, словно струны, нервов. Со страшным звуком грохочет прямо над маяком сильнейший громовой раскат — пьеса подошла к своей кульминации, а это значит, что недалеко и до рассвета. Терсаны ржут, играя, и в первый раз им отвечают сирены. Чистые голоса тонут в ещё одном раскате грома и уносятся вдаль с весёлым ветром востока. Со страшной силой волны бьют в скалистый берег и разбиваются в бухте, и в тот же миг сияющий белым разряд молнии попадает в развалины старого маяка. Остов, выбеленный ветрами, вспыхивает за какие-то доли секунды. От жара треснули камни и всё, что было когда-то маяком, в мгновение ока рухнуло на землю. Больше нет ни величественных камней, ни белого остова, ни стёклышек, лежащих под развалинами. Всё забрала в жертву себе по-дикому жестокая гроза, пришедшая с востока. В аквамариновых глазах рассыпающихся яркими брызгами терсанов отражается солнце, огонь и сирены.