I

Ванда ненавидит, когда Пьетро оставляет двери открытыми, когда его слишком много, когда он слишком громкий, когда он болтает без умолку о какой-то ерунде в то время, как мысли ее заняты чем-то более важным и глобальным, когда он ее куда-то активно тянет и отвлекает. Ванду бесит, как брат продолжает оставаться ребенком временами и шутит глупые шутки в перерывах от работы и волонтерства, как порой одержим своими бессмысленными затеями, как склонен к озорству и «пранкам» над сестрой. Ее бесит, когда Пьетро слишком несерьезен — и неуместно улыбается или смеется, когда ей отчаянно хочется плакать или злиться. Бесит, как он всем вокруг нравится, как из него льется неповторимая харизма, потому что чертовски сложно оставаться беспристрастной и спокойной, когда в вашей жизни происходит черт разбери что за трагедия и череда сплошных черных полос, а брат, вместо помощи и дела, болтается с новыми знакомыми и зовет пройтись с ними куда-нибудь. Ванду раздражает иногда чересчур навязчивая его заботливость — ее немного мутит от душных объятий, поцелуев в лоб перед сном, как маленькую, от бесконечных и не знающих границ и конца вопросов Пьетро о самочувствии, о настроении, о том, как прошел день, о чем Ванда думает, почему сегодня такая вредная и уставшая, как он может помочь, что там у нее на личном. У них нет семьи — нет больше родственников, нет родителей, никого нет, но Ванде Пьетро заменяет целую ораву громогласных родственничков. Потому что один Пьетро может собою заменить десятерых — такая уж у него натура. Иногда Пьетро думает о других в миллионы раз больше, чем о самом себе, и это Ванду тоже выводит из себя. Если уж брат и взял на себя роль самого умного и главного, мол, я ответственный, старше на парочку минут, выше почти на самую голову, и вообще, кто в семье защитник, то хоть бы соответствовал, — не просто трепался. В этом весь Пьетро. Продуть шею и простыть, потому что все лучше знает сам и никогда не слушает Ванду; остаться голодным, потому что раздал последнюю еду нуждающимся и никогда не посмеет взять хоть чуточку с порции сестры; вернуться с рассеченной бровью и синяками да ссадинами, потому что терпеть не может несправедливость — и не может остаться в стороне, даже если Ванда беспокоится и просит беречь себя, ведь однажды что-то может пойти не так, однажды Пьетро может просто не вернуться домой, как случилось с мамой и папой. А, может, и возвращаться больше будет некуда. Но Пьетро никогда ее не слушает. На кого тогда ты оставишь сестру? Какой тогда из тебя защитник, Пьетро? Свести себя пораньше Ванды в могилу — ты мчишься на всех порах, как кстати у тебя способность, лишь бы успеть как можно больше и быстрее. И ради чего? почему вся жизнь твоя должна бежать, нестись, лететь, загораться так ярко, чтобы в мгновение стремительно потухнуть и сгореть? Ванда лежит в кровати, свернувшись клубочком. Сейчас ей ужасно хочется услышать голос брата — такой родной, беззаботный, веселый; всегда веселый… Хочется, чтобы он присел на край — и погладил по голове в успокаивающем жесте, пускай даже растрепал бы ей все волосы. Чтобы рассказал глупость какую или пошутил ни о чем, что даже смеяться не хочется. Чтобы снова тискал, снова нравоучениями пичкал, будто мудрее и уже познал всю жизнь, снова отдавал последнюю копейку незнакомцам, а потом пожимал плечами дома со словами «что-нибудь придумаем». «Обязательно выкарабкаемся». Он же, Пьетро, всегда как-то выкарабкивался — Ванда, пускай всегда и упиралась, говорила, что не верит, втайне лелеяла и беспрекословно за братом шла и в огонь, и в воду, готовая и вытащить его, и знающая, что тот всегда прикроет. Прикрыл. Но не ее. На прощание сказал свое глупое «ведь я же старше»; и Ванда содрогается в немых рыданиях, потому что невыносимо, потому что так нельзя, потому что зачем ты его, Ванда, прогнала, зачем сказала, что справишься одна, зачем отпустила, почему так мало его хвалила и не говорила, как любишь, почему так и не была честна? Знал ли он, Ванда, как сильно ты его любишь? Как сильно ты по нему будешь скучать? О чем он думал в последние минуты своей жизни, кроме как о спасении Клинта с ребенком, — о том, как он не нужен даже собственной сестре, или он даже в глубине души так и оставался вечным оптимистом, верящим, что за этой маской и толстой непробиваемой прослойкой его все-таки ждала по ту сторону по-настоящему ранимая, нежная, любящая сестра? Знал ли он это наверняка — или лишь надеялся и верил? Ванда утыкается лицом в уже мокрую от слез подушку и впивается ногтями в постельное белье — ткань трескается, ногти ломаются, но ей все равно. Максимофф совершенно не чувствует боли настоящей, физической; ее заполонила лишь боль внутренняя, несоизмеримо сильная, что разрывает легкие и сердце, душит изнутри, вытряхивает душу наружу. Ванда бы хотела умереть заместо него. Тогда бы миру повезло куда больше — Пьетро привнес бы в него куда больше добра, пользы и счастья, чем она. Он был бы сильнее, чем она, он бы со всем справился. Он бы все на свете пережил; столько бы успел и столько бы сумел, что ей сейчас и не представляется, не снится. Максимофф оставляет дверь открытой нараспашку. Ненавидит, но оставляет; так кажется, будто ее забыл закрыть за собою Пьетро. Она оставляет разбросанные им вещи на своих местах — так кажется, будто он просто отошел, скоро вернется, и она в очередной раз его отчитает за этот беспорядок. Ванда лежит под самым окном — ей дует, сильно дует, она уже едва дышит из-за забитого носа, болит голова и заплаканные, опухшие глаза, но не шевелится и не встает, не закрывает. Ей совсем не хочется. Она надеется, что его закроет Пьетро. В комнате болезненно бесшумно, лишь всхлипывает Ванда и тихо поскрипывают половицы. Форточку прикрывает сквозняком; Максимофф вздрагивает. Ей не хочется поднимать голову — она знает, что в комнате одна.