I

Секунду назад, где ещё не случилось трагедии, всё было очень непросто, но жизнь постепенно налаживалась. Нет, нет, она не имела никакого права говорить, что всё было хорошо, когда за спиной каждую минуту незримо стояла тень человека, чья жизнь прервалась по её вине, пускай и косвенно. Он неотрывно смотрел на неё, за ней, даже если она едва не кричала ему уйти, даже если умоляла оставить и отпустить. Иногда он беззвучно открывал и закрывал рот, и ей вовсе не требовалось слышать этот хрипящий, пугающий шёпот, какой бы принадлежал ему, будь он живым, чтобы знать до единого слова, о чём он хотел ей сказать. — Это ты виновата, — он нависал над ней, не позволяя уйти, и его глаза были пустыми. — Если смерть моего сына случилась по твоему упущению и бездействию, то здесь ты знала, что будут последствия, но так хотела, чтоб я навсегда исчез. Ты же всегда добиваешься того, чего хочешь. Иной раз он просто смеялся: надломленно, остро, пугающе, полубезумно; иной раз — вот так пробирался в сознание и заставлял каждый раз умирать вместе с ним. Избавление от сковавшей иллюзии всегда проходило мучительно медленно и никогда не могло ничего насовсем прервать. Если это был сон, тогда каждый раз ей требовалось прийти в себя, отогнать доходящий до сердца кошмар, и она просыпалась ещё до рассвета. Из зеркала не мигая смотрела уставшая женщина с бледным лицом, учащённым дыханием и синяками, оставленными на запястьях собственными руками. Если бы кто-то мог увидеть её такой, то непременно отметил бы мелкую дрожь, которую она не могла контролировать, и до странности жуткий блеск в её глазах, почти переходящий в отчаяние. Будь он живым, она ещё могла бы ударить его, оттолкнуть, сбежать, только как было скрыться от тени своей вины, страха, болезненной горечи, от нездорового порождения собственного рассудка? И всё же секунду назад это всё отступало — как буря, почти незаметно слабеющая на солнце. Секунду назад она знала, что справится с этим: теперь, после стольких событий и месяцев порознь, рядом с ней снова был человек, чьё сердце билось благодаря ей и для которого билось её сердце. Стало чуть легче дышать, как-то жить дальше с осознанием этой ужасной смерти, и, пусть между ними ещё оставалась какая-то стена их прошлого, которая в один миг не могла никуда испариться, она истончалась и таяла с каждым днём. Он, конечно же, дал ей понять, что вернулся — к ней, снова остался здесь — ради неё, поступившись собственной карьерой и, наверное, куда более привычной и размеренной жизнью в своём Израиле. Он заботился, он волновался, и он понимал её чувства; в конце концов, он бросил всё и прилетел через несколько дней после их разговора, и было так сложно и совершенно бессмысленно сейчас, когда осознание хрупкости и скоротечности любой жизни на фоне смерти Аленикова стало особенно острым, отталкивать человека, которого она и не переставала любить со времени его первого возвращения. Секунду назад она, как он её просил, дала знать, что возвращается с кладбища. Ей это было необходимо, и, к счастью, Гена чувствовал и понимал это и не настаивал на своём присутствии или вообще прекращении этих нередких визитов. Он только не мог знать, о чём она продолжала просить, едва слышно шепча в пустоту и никогда не поднимая глаз от земли; это было её виной, её проблемой, её личным призраком и её собственной ценой, которую она, видимо, должна была заплатить, и она просто не могла никого в это втягивать. Она направлялась обратно почти механически; мысленно она была где-то совсем далеко, совершенно не здесь, и секунду назад Толик даже её не тревожил, как будто и правда услышал и отступил — чтобы лишь спустя миг обрести воплощение абсолютно живого человека, стоящего на расстоянии нескольких шагов. Она его тотчас увидела, он посмотрел ей в глаза, всё застыло, исчезло — и двинулось вновь, и он стремительно направился прочь, будто бы убегал, и она просто не могла за ним не броситься. Слепая, безумная надежда, что он жив, что всё обошлось, что всё можно исправить, осталась единственным, что она чувствовала, догоняя его. Он наконец оказался совсем рядом, он был по-человечески тёплым, стоял, дышал, слышал её — никаких призраков, кошмаров, никакой смерти, — но он был другим человеком, в котором в один миг исчезли все до одной черты безвозвратно ушедшего Анатолия Борисовича Аленикова, что секунду назад ей привиделись. Ничто, что случилось, уже не могло измениться; она, растерявшись, совсем потеряв связь с реальностью, просто продолжила идти вперёд, куда-то подальше от этих мест, этого кладбища, этого… Кто-то звонил, но спустя мгновение она едва помнила, что это был за звонок. Всё это было когда-то секунду назад. А потом… она, честно, не сразу почувствовала, что мир буквальным образом перевернулся, взорвался, исчез. Ей и больно практически не было: только мгновение — острая вспышка: в ногах, на лице, на ладонях, во всём теле, будто её охватил огонь, — и всё померкло. Она ничего не могла видеть: сразу зажмурилась; перед глазами мелькали мгновения давних воспоминаний, как будто всё, что с ней было… всё просто заканчивалось вот здесь. Только секунду назад они двое попали в одну группу — вот так сложилось, что встретились, и познакомились, и привязались друг к другу почти сразу. У Иры не было больше друзей или близких людей, только её семья да пара школьных приятелей, дороги с которыми навсегда разошлись. Но для того, чтобы сделать карьеру, скорее нужны были правильные знакомства, а не друзья, усмехалась она всякий раз, когда мама пыталась об этом заговорить, и она уже давно расставила приоритеты. А Гена был милым, заботливым, подчас довольно забавным, и Ира почему-то ещё с самого первого дня их общения была уверена, что из него выйдет прекрасный специалист, — что ж, пожалуй, против такой компании она ничего не имела. Секунду назад он признался ей в первый раз, ещё на втором курсе, без малого ошеломив её. Она правда не видела всех его немного неловких знаков внимания, правда не знала, что ему на это сказать. Её мысли, признаться, были совсем не о том, и в конце концов она дала понять, что они ведь и так очень хорошие друзья и ей сейчас это совершенно не нужно. Секунду назад Гена снова попробовал поговорить с ней об этом. С цветами встречал её возле главного корпуса, и она только рассмеялась, когда стремительно проскользнула мимо него, оставляя его позади, но цветы всё-таки взяла. Секунду назад — и ещё спустя год — она наконец собралась с силами и сказала самой себе, что, да чёрт с ним, наверное, она действительно в него влюбилась. В него всего: флегматично-спокойного, всецело увлечённого делом своей жизни, иногда слишком мягкого и плывущего по течению, что она не могла переносить, но всё же очень настойчивого в том, что касалось его чувств к ней. Секунду назад они с ним были счастливы, прежде чем всё раскололось, разрушилось в день, когда он исчез, в день, обернувшийся тем, чего никто из них тогда не смог бы предположить. Она слышала слабый шум, если ещё могла слышать. Секунду назад он вернулся: другой, совершенно другой и всё тот же — хотя она знала о его жизни и видела его фотографии, вживую всё воспринималось совсем иначе. Он снова был рядом, но он её бросил, он поступил с ней, возможно, гораздо ужаснее, чем Павлов, которого она просто не смогла простить и принять обратно, и вот сейчас она злилась на себя саму, что, похоже, с Кривицким-то она почти готова была всё забыть, наплевав на свою гордость, и уговорить устроиться в Склиф едва не на следующий день после его возвращения в Россию, чтобы, когда он от неё съедет, он всё ещё был где-то рядом. Дело, конечно же, было не только в том, что он и правда был прекрасным специалистом, в чём она никогда не сомневалась. Секунду назад он поцеловал её спустя тридцать лет, и она на самом деле простила ему все обиды, больнее которых когда-то и быть не могло. Может быть, она помнила, она очень хорошо помнила всё, что он сделал, но она правда хотела попробовать заново, снова ему верить — и это ли не было её прощением? Может быть, всё дело с Павловым было не столько в том, что он сделал что-то непоправимое, сколько в том, что в их отношениях и семье всегда недоставало самого главного? В сердце кольнуло так сильно, что словно бы срочная пересадка требовалась ей самой, а не Кривицкому. Секунду назад она наконец всё поняла, когда Гена открылся ей до конца, и пообещала себе сделать всё, что в её силах, продвинуть его в очереди и достать это чёртово сердце любой ценой, даже если придётся его вырвать. Она будто летела… её куда-то везли, несли… Всё прерывалось и снова терялось, она не могла ничего понять, или почувствовать, или… — …Павлова? Господи, что с ней… — Срочно подготовьте операци… — Геннадий Ильич, можете сейчас говорить? Да, тут случ… Секунду назад всё стремительно покатилось куда-то вниз. Новое сердце давно билось в его груди, они жили так, словно никогда не расставались, но что она могла сделать, когда её забота, внимание, её любовь обращались против неё? Он говорил ей какие-то ужасные слова и совершал невообразимые вещи вроде посещения родителей своего донора, и она тоже злилась, она не могла это просто проглатывать, и несколько размолвок и ссор привели к тому, что они снова жили раздельно, а впоследствии — к её откровениям и отчаянию в компании едва знакомого чиновника из министерства. Секунду назад она, зная, что он её бросил, наверное, больше в отместку сблизилась с другим человеком, которого по-настоящему едва ли хотела бы видеть в такой роли. У Гены, кажется, тоже появилась прелестная пациентка, и вряд ли возможно было отдалиться друг от друга ещё сильнее, но они всё ещё были связаны Склифом — тогда Склиф оставался единственным, что связывало их до сих пор. Он на коленях просил у неё прощения за то, что вновь всё испортил, но она не хотела его слышать. Выстрел, прервавший одну жизнь, секунду назад, по-видимому, стал для них переломным моментом. — Как у вас, всё нормально? — Могло быть и хуже. Закончим и будем надеяться, что обойдётся. Что с давлением, Ань? — В норме. С Кривицким связались? Он вроде не в Склифе был, когда мы приехали. — Да, Нина сразу же и позвонила. Брагин, чего застыл? — Тут проблема у нас, ребят, и я боюсь, что серьёзная. Господи, вот за что ей это всё? — Всё в порядке? — Да… да, продолжаем. Сделаем всё, что в наших силах. Секунду назад они снова — в который раз — сблизились, и говорили друг с другом почти так же тепло и открыто, как раньше, и, вынужденные пережить экстремальные события вместе, снова почти вернулись на те исходные, где были счастливы, и теперь вряд ли все прошлые ссоры имели над ними какую-то силу, и, хоть невольно он совершил ещё одно предательство, а она высказала ему всё, что из-за него чувствовала, он вновь оказался у её двери со своим чемоданом, и они почти по-прежнему жили друг с другом, всегда были рядом — и оба безмолвно надеялись, что в конце концов у них что-то получится. Наверное, этого было критически недостаточно, так что секунду назад он уехал, утратив и свой былой авторитет, и свою уверенность в собственных силах и здоровье на должности завотделением неотложной хирургии, и свою любовь. Секунду назад они снова прощались, и больше не существовало никаких застарелых обид, никакой злости — только невероятное, наконец высказанное сожаление и обещание ещё как-нибудь встретиться лет через двадцать… нет, тридцать, согласно их старой традиции. Только секунду назад он вернулся, когда она без слов просила быть рядом, когда своей рукой сделала что-то ужасное, когда призрак Аленикова стоял за спиной, с каждой минутой сводя её с ума. — Ир, Ириш, господи, как ты… как это могло… Ей словно стало чуть легче — будто что-то, что так долго сковывало её, наконец постепенно слабело. — Знаешь, Егорова, меня пустили к тебе, потому что я грозился выломать эту чёртову дверь, — кто-то с горечью рассмеялся. — Они не впустили меня в операционную, когда я приехал, но уж сюда только попробовали бы не пустить. Брагин сказал мне, что всё будет хорошо, жизни ничего не грозит, слышишь, Ир? Только… нет, сейчас это неважно, когда ты проснёшься, скажу тебе, и я не знаю, как ты это воспримешь, но мы с тобой со всем справимся. Я… я не знаю, как это могло случиться, подробности мне неизвестны, но я сейчас знаю одно: никуда я теперь тебя не отпущу одну, даже не уговаривай. Стоило только оставить тебя и отца, как вы оба… Голос был очень знакомым — наверное, очень родным, и хотелось не переставать его слышать. Секунду назад он затих, но сейчас заговорил снова: — Ир, я знаю, что этим отъездом я поступил настолько по-идиотски, насколько мог, и что ты не должна меня больше прощать. Но я просто… Я испугался тогда — знаю, это, наверное, глупо, но я испугался, что, останься я здесь, на этой должности, с сердцем всё повторится точь-в-точь. Во время проверки, ты знаешь, его схватило, и это ощущалось совершенно… одинаково, в точности как и тогда. И к тому же я просто был лишним везде: в твоём кресле, в твоей квартире и в твоей жизни, и даже отец за мой первый отъезд так и не простил. Всё навалилось, как снежный ком, и сбило с ног. Мне казалось, в Израиле я наконец буду на своём месте, а вышло, что… Очень хотелось ответить, почувствовать, просто увидеть того, кто сейчас говорил, только с трудом получалось не то что пошевелиться, а просто на чём-нибудь сосредоточиться. Голос ещё продолжал говорить — и звучал всё яснее. — Не знаю, Ириш, почему я сейчас говорю всё, что стоило сказать тебе гораздо раньше, но, может быть, это потому что я верю, что ты меня слышишь. Прости меня, если ещё можешь. Ты знаешь, с визитом к отцу — он узнал меня, твой привет я передал, он и тебя тоже вспомнил, представляешь? — я как-то совсем замотался, и, когда Нина позвонила, сначала мне показалось, что с момента твоего звонка, ну, когда ты сказала мне, что возвращаешься, прошло всего ничего, может, пару секунд. Только тебя уже сбили и привезли в Склиф, и ты могла… — голос непроизвольно сорвался. — Наверное, это нам кажется, что это только секунды, а в них вся жизнь вот так проносится. Голос снова умолк, на мгновение всё прервалось, только, к счастью, Гена никуда не ушёл, не исчез, а просто её коснулся руки буквально секунду назад — нет, сейчас, прямо в эту секунду. Он ждал, придавая ей сил, просто был здесь, и туман в голове наконец-то рассеялся. Секунду спустя она открыла глаза.