Часть 1

Гермиона стояла в спальне Гриффиндора и смотрела в окно невидящим взглядом. Мозг фиксировал, что погода испортилась и дождь барабанил по оконной раме в такт её сердца... тук-тук-тук… Быстро, сильно, без перебоев. Но глаза не видели пред собой открывшийся пейзаж. Она чувствовала позади себя Джинни, и не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть всю скорбь мира в глазах рыжеволосой подруги. Гермиона устала. Устала носить в себе то, что тяжким грузом осело в сердце, в истерзанной душе. Устала нести это в одиночку. Ещё немного и, она чувствовала, сойдёт с ума, сорвётся и просто потеряет себя. Гермиона задыхалась, и ей нужна была помощь. Ей просто необходимо произнести в слух то, что у неё на душе. Джинни, не выдержав апатичного состояния подруги, пошла напрямую, не виляя и не ходя вокруг да около. — Гермиона, — голос Джинни был спокоен и тих, — ты должна рассказать мне, что с тобой происходит. Уизли ещё несколько месяцев назад поняла, что Гермиона перестала быть собой прежней: она терялась в своих мыслях, витала в облаках, отвечала невпопад на вопросы друзей. Джинни списала всё это на стресс, на чувство того, что на волшебный мир надвигается нечто страшное и губительное, и она, Грейнджер, переживает всё это острее, нежели окружающие. Но последние несколько недель Гермиона стала тенью самой себя: её апатия переросла в какую-то изоляцию от окружающего мира, от близких, от друзей... Мальчики, в силу своей мужской природы, ничего не замечали, да и как бы могли, ведь Гермиона старательно делала всё, чтобы никто не заметил изменений в ней, но... Джинни не так легко провести, а если учесть то, что она уже давно заметила, что что-то не так с её близкой подругой... Она не могла дальше молча смотреть, как её родная душа, её практически сестра, тает, словно свеча, день ото дня и, наконец-то, не выдержав, задала вопрос Грейнджер, какого дракла с ней происходит. Положа руку на сердце, Джинни не ожидала, что мозг их компании, стальная леди Грейнджер, после её вопроса расклеится, как листочек, скреплённый дешёвой клейковиной, и в её глазах появится загнанное чувство обречённости и такой уязвимости... В тот момент Уизли поняла, что опоздала… И сейчас, смотря на фигуру девушки у окна, Джинни жаждала и одновременно интуитивно боялась услышать правду и, она не сомневалась, боль своей лучшей подруги. Она ждала молча, тихо, не смея торопить, ведь чувствовала, что Гермионе нелегко. Предвкушала, что именно в эти мгновения всё изменится, и то, что было привычным, перестанет быть таковым, ибо она — ведьма неспроста, она чувствует изменения. — Джинни, что такое любовь? — Уизли напряглась, готовая выслушать всё и зная, что это начало монолога. Ответ от неё не требовался. Грейнджер так и стояла изваянием у окна, смотря куда-то вдаль и не видя ничего. Она не смотрела собеседнице в глаза, да и не смогла бы, даже если бы и захотела. Главное, что сейчас она вывалит всё то, что копилось, собиралось гнойником в её душе всё это время. Да, она вскроет рану, очистится, сделает это. То, что должна: признается. — Помнишь, мы с тобой читали романтические истории? Обсуждали поступки главных героев? Мечтали, что однажды и нас полюбит какой-то славный благородный красавчик. Он будет красив, честолюбив и справедлив. Он непременно покорит не только наше сердце, а и получит расположение наших друзей и родных. Мы непременно вместе будем хорошо проводить время, любить, сгорать от страсти, состаримся вместе... Ты помнишь, Джинни? — голос Гермионы был ровный и без красок. Джинни напряглась, но ответила так же спокойно: — Конечно, помню, Гермиона, сколько мы их перечитали и счёту нет. — Я влюбилась, Джинни, — вот так, с места в карьер. Резко. Уизли затаила дыхание. — Я влюбилась. В того, в кого нельзя влюбляться. Более того, на него нельзя смотреть. Мне. Нельзя. Ранее я задала вопрос, что такое любовь. Теперь я знаю ответ. Это не то, о чём мы читали в глупых наивных романах. Это не розовые мечты, это не бабочки в животе и не радуга с единорогами, Джинни, — Гермиона всхлипнула, а Уизли стиснула в кулак простынь постели, на которой сидела. Она чувствовала, что нужно молчать, что девушке у окна необходимо высказаться, вывалить всё без вмешательства постороннего. Гермионе нужен слушатель, и будь Джин проклята, если не позволит себе быть сейчас тем человеком, кто примет всё это. — Это больно. Любить, это больно. Моё сердце предало меня, Джинни. Оно бьётся ради того, кто вряд ли это оценит. Я понимаю всё это, принимаю, но… Не могу совладать с собой, со своим сердцем. Я проигрываю, Джинни, — Гермиона хрипло рассмеялась, но вряд ли в этом была хоть капля радости. — Я говорю себе, не смотри на него, говорю, это запретно, нельзя. Но только стоит мне обернуться, потерять бдительность, и мои глаза снова направлены на него. Говорю себе, вы враги, по разную сторону баррикад — это неправильно… и опять проигрываю. Себе. Ему. Джинни похолодела от слов "запретно" и "по разные стороны баррикад". Только не это. Не может быть. Да, наблюдения за Гермионой принесли свои плоды и подозрения, но Джинни не могла и мысли допустить то, что она заметила невзначай, и было причиной нынешнего состояния Грейнджер. Нет. Это невозможно. Девушка закрыла рот ладошкой, чтобы не сорваться, не спугнуть… Гермиона же, ничего вокруг не замечая, продолжила свою исповедь. — Любить больно, Джинни. Это ломает тебя. Твою гордость, твою силу воли, твою выдержку. Кем я была, Джинни? Лучшая ученица, умнейшая ведьма, одарённая маглорождённая. Все видят меня такой, все ждут от меня чего-то эдакого. Гениального. Под стать репутации, созданной мной же. Ведь я хотела доказать всему чистокровному обществу, что не хуже их, что способная и что я, чего уж тут греха таить, умнее некоторых из них. И что со мной стало? Моя гордыня, мой ум, мои амбиции рассыпались в прах, остыли пеплом на моих руках. Почему? Да потому что моё сердце, не спрашивая разрешения, в определённый момент перестало биться для меня. Оно стало биться для него. Сильно, быстро. Трепыхаясь при его приближении и умирая в тот момент, когда он уходит вдаль. Поэтично, не так ли? Гермиона Джин Грейнджер, заучка и книжный червь, ударилась в романтическую чушь. Джинни не заметила, как слёзы покатились из её глаз. Она не могла выдавить из себя ни слова. Вся боль Гермионы упала на неё бетонной плитой. Ей оставалось просто слушать. И молчать. — Я слабая, Джинни. Я настолько слабая, что не могу сопротивляться этому губительному чувству. Оно душит меня, тянет вниз, я тону, захлёбываюсь в этом. Никто не знает, никто, моя дорогая Джинни. Я думала, что пронесу эту боль в себе, но с каждым днём мой груз тяжелее. Я устала любить тихо, Джинни. Мой голос устал, моя совесть устала и моя сила воли тоже... Ты единственная, кому я доверяю настолько, что могу облегчить свой стыд, хотя бы на время. Джинни перевела дух и тихо спросила, боясь услышать ответ, который и так уже знала. Догадывалась. — Кто? Кто он? — Малфой. Драко Малфой, — голос Гермионы звучал обречённо. Джинни громко выдохнула, так и не поняв, что задерживала дыхание в ожидании. Она мысленно взяла себя в руки: сейчас не время истерик и нравоучений. Здесь надо действовать более деликатно. — Гермиона, он же будущий Пожиратель смерти. Если он не является им сейчас, то в ближайшем будущем так точно. Он столько дел наворотил. И разве то, что он обзывал тебя, унижая, не имеет никакого значения? Я не осуждаю тебя, — Джинни было важно, чтобы подруга поняла это, — я пытаюсь понять тебя. За что ты его любишь? Его голова забита принципами о чистой крови и чистоте рода, — Джинни противно было об этом говорить, но ей требовалось понять, почему? И главное, как? — Джинни, — Гермиона говорила так, будто думала о том же до того, как ей был задан этот вопрос, — да, он заносчив, чрезмерно горд, полон предубеждений, и его нрав необуздан. Он иногда труслив, не лишён пороков и низких моральных качеств. Но он всего лишь человек, практически ещё подросток. Как и все мы, брошен жизнью в омут грядущей войны. Без подготовки. Но у нас — у меня, тебя, Гарри, Рона, Невилла, Луны и других — есть мы. А у него нету никого. Он одинок. Без поддержки. Запуган. Обманут. Потерян. Но он держится на плаву, Джинни, он пытается не захлебнуться в этой грязи. Я это вижу в его глазах, я чувствую это в нём — желание выжить любой ценой и защитить своих близких. Является ли это преступлением, Джинни? Я не люблю его за что-то, я люблю его вопреки всему. Уизли потеряла дар речи. Это состояние Гермионы было опасно. Опасно для их общей миссии, для их жизней, для самой Гермионы. Умом-то она это понимала, но сердцем... Сердце Джинни стремилось вслед за эмоциями Гермионы: сострадало, кровило, замирало, болело за неё. А Грейнджер тем временем продолжала рассказывать, будто ждала того момента, когда можно выговориться, вылить всё то, что накопилось в душе. — Знаешь, в каком я состоянии? Знаешь? Я думала о том, что могло быть, если бы я была дочерью чистокровного рода. Дааа, Джинни, настолько низко я пала, — Гермиона на секунду обернулась и, посмотрев на шокированную Уизли, снова повернулась к окну. — Я представляла, что на очередном нудном светском приёме для снобов меня представят чистокровному представителю волшебной аристократии Драко Люциусу Малфою. Да. Я буду достойна разделить с ним танец, не таясь, смотреть в его глаза, обнимать его более вольно, чем требуют того приличия и, более того, позволю ему украсть первый поцелуй, — Гермиона шмыгнула носом, а Джинни приложила руку к груди, пытаясь обуздать бешеный стук своего сердца. Слышать такое от Гермионы Грейнджер было... шоком. Более того, пугающим шоком. Уизли пыталась переварить слова Гермионы и пришла к следующему вопросу, готовая уже к любому ответу — Не таясь? Гермиона, ты с ним...? — она не могла закончить предложение, потому что, что? Она не имела ни малейшего понятия, о чём спрашивает. Но Гермиона не была бы Гермионой, если бы не решила идти до конца, раз начала. — Я спала с ним, — Джинни открыла рот и хватала воздух, как рыба, выброшенная на берег. Охренеть. Даже в самых смелых предположениях она думала, что Грейнджер перекинулась с Малфоем парой-тройкой фраз или, на худой конец, каким-то образом смогла пообщаться с ним и сделать ошибочные выводы, пожалеть его, спутав чувство жалости с влюблённостью, но теперь... теперь она не знала, что думать. Гермиона же, будто не замечая состояния подруги, продолжила. — Да, спала с ним. И не раз. И знаешь что? В эти моменты я чувствовала, что живу, дышу полной грудью. Он — мой первый мужчина, — Джинни, впервые не сдержавшись, всхлипнула и заткнула рот кулаком. Но Гермионе было всё равно, она продолжала исповедь. — Мой первый раз. Знаешь, Джинни, ведь я отдалась ему не по любви, точнее, я не любила его тогда, или, я так думала, что не люблю. Но я хотела именно его, никого другого, только его. Прости меня, — Гермиона опять обернулась и, посмотрев в недоуменные глаза Джинни, объяснила: — Я хотела Малфоя, я не захотела Рона. Он твой брат, прости. Рон для меня останется другом, теперь уже без сомнений... — что сказать на это? Молчание, лучший вариант. — Мой первый раз... наш первый раз был волшебным. Знаешь, Джинни, мне было просто интересно, как это, потерять девственность? Первый раз и всё такое... Ты подумаешь, почему не Рон, ведь он неравнодушен ко мне? А я отвечу. Потому что Рон очень важен для меня. Да! Важен. И поэтому я не хотела пятнать нашу дружбу сексом. Но я хотела познать близость, Джинни. Познать до того, как могу умереть. Ведь неизвестно, что нас ждёт. Неизвестно. Мой выбор пал на него. Я не знаю, почему именно он... До сих пор не пойму, как осмелилась... предложить себя... И он, Джинни, он не отказался. Ты скажешь, что он сволочь, которая пользуется слабостью других, а я скажу, что он великой души человек... Ведь он не отказал мне, не унизил меня, не рассмеялся в лицо... Он понял меня, ибо нуждался во мне так же, как и я в нём... Не осуждай меня, Джинни. Не осуждай за то, что я хотела жить, а не существовать! Джинни не осуждала, не имела права. Её разум кричал, вопил, что это неправильно, что это дефективно… Но душа истекала кровью, билась израненной птицей, болела за ту, что стоит, как на плахе... и продолжает свой монолог, вспоминая. — Он не знал, что до него у меня никого не было. Он был груб. Это же Малфой. Да, он был груб. Сначала... Он пытался даже унизить меня. Будто я слепая и не видела выражение его глаз, точнее, то, что они пытались скрыть. Уязвимость, Джинни. Он был уязвим предо мной. Грязнокровкой. Особой низшего происхождения. Я не дура, я понимаю, что если бы он и вправду презирал меня, то никогда не позволил приблизиться к себе, не то чтобы прикоснуться ко мне... Но он прикоснулся... более того, он держал меня в своих руках так, будто я — ценный сосуд. Говорил громкие уничижительные слова, но при этом его руки так бережно обнимали меня, ласкали, гладили... Такой диссонанс между тем, что нужно показать, и тем, что нужно чувствовать... Такое противоречие, такая мука. Наверное, в тот момент я поняла, что он не такой, каким хочет показаться. Но сейчас не об этом. Я хотела быть с ним, хотя бы миг. Я хотела забыться в нём, хотела прочувствовать, что значит жить без гнёта обязательств, тревог и пустых надежд… Он понял это, я уверена, когда мы стали единым целым, и он почувствовал, что я невинна. Невинна для него. До него. Теперь нет. Невинности нет, Джинни, но то, что Я только для НЕГО — осталось неизменным. И я понимаю, что когда-нибудь я смогу пустить какого-то достойного мужчину в свою постель, позволю ему быть со мной, но моё сердце, Джинни, моё сердце никогда уже не будет биться для кого-то так, как бьётся для НЕГО. И, предугадывая твой вопрос, я скажу сразу: он меня не любит. Я не знаю, кто я для него, да мне это и неважно. После первой близости он очень разозлился на меня и ушёл. Я тогда подумала, что больше наши пути не пересекутся. Но, спустя несколько дней он сам пришёл. Пришёл ко мне. С тех пор и начались эти непонятные запретные отношения. Джинни пыталась осмыслить сказанное, но её так потрясли откровения Гермионы, что мысли просто отказывались формироваться, а любые слова застряли комком и никак не могли вырваться из глотки. Гермиона отошла от окна, и Уизли заметила, что глаза девушки полны слёз, и сама едва ли смогла сдержаться. Она так и продолжила сидеть на кровати, слишком оглушённая тем, что услышала. Лишь когда Грейнджер подошла поближе, Джинни зацепила взглядом нервно сжимавшиеся пальцы и, подняв взгляд, обратила внимание на Гермиону. — Мне не нужно ничьё осуждение, Джинни. Я сама себя осуждаю, сама съедаю себя, ненавижу за свою слабость. Моё сердце предало меня. Глупое, слабое, чёрное сердце. Кто я такая? Кто? Чистокровные, магглорождённые, полукровки, предатели крови, пожиратели смерти… Всё понятно, каждый классифицирован, а кто же я теперь? Куда меня отнести? Знаешь, кто я? — Гермиона начала рыдать, не сдерживая больше своих слёз, и грузно осела на пол. Джинни, мигом подскочив на ноги, схватила подругу в объятия и села, поддерживая. Гермиона, всхлипывая, прокричала: — Изменница! Вот кто я такая. Я изменила себе, своим принципам и убеждениям. Своим друзьям, своим родителям… Моё сердце почернело! — Гермиона начала бить себя в грудь, и Джинни едва смогла перехватить руку девушки и прижать к себе. — Я плохой человек, ненадёжный, слабый. Даже в этот момент, сейчас, рассказывая свой стыд, обнажая свой порок, я скажу тебе, Джинни. Я СОЖАЛЕЮ, ЧТО ПОЛЮБИЛА ВРАГА, НО НЕ ЖАЛЕЮ, ЧТО ЭТО ДРАКО. Гермиона выдохнула и будто стала меньше, сдулась, как воздушный шарик. Опустив голову, девушка роняла слёзы на ковёр, не пытаясь их стереть. Джинни подняла Гермиону за подбородок, заставив ту посмотреть в глаза, и сказала: — Ты не плохой человек, Гермиона. Ты лучшая из лучших. Ты — та, кто ты есть! И кровь твоя такая же красная, как и у остальных. Мы все любим тебя, и ничто на этом свете не заставит нас от тебя отказаться. То, что ты влюблена в Малфоя, не делает тебя предательницей, изменницей. Это делает тебя живой. Ты не обязана тащить всё на себе, да и не сможешь. Ты умница, сильная, твоя душа добрая и сострадающая. Ты готова прийти на помощь при первом же зове. И даже Малфой видит это в тебе, видит твой свет и тянется к нему. Ты говорила, что не знаешь, кто ты для него, — в этот момент глаза Гермионы расширились, и Джини, сглотнув, продолжила. – Я видела, как в его холодных глазах, обращённых на тебя, горел огонь. Гермиона, он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. И… — Грейнджер прижала свою ладошку к губам Уизли, заставив таким образом умолкнуть. Девушка почти вплотную приблизилась к лицу Джинни и быстро зашептала: — Молчи, Джинни, умоляю тебя, молчи! Мне не на пользу знать это, знать о нём… Я сама горю, яд только во мне, а ты говоришь, что и он… — Гермиона оборвала себя. Джинни многое могла бы сказать подруге. Теперь многое стало понятным для неё. Уизли уже как несколько месяцев не слышала сплетен о похождениях Малфоя. Хотя раньше девчонки смаковали его увлечения тихими шепотками в туалетах и спальнях. Он реально смотрел на Грейнджер в Большом Зале во время трапез, в классах во время спаренных занятий, в Хогсмиде во время прогулок. Тогда Джинни думала, что он подозревает их компашку и пытается вынюхать хоть какую-то информацию, но сейчас его действия приняли совершенно другой поворот. Он следил не за ними, а за Гермионой. Это становилось опасным. Гермиона права – ей не нужно знать о том, что и у Малфоя могут быть чувства к ней. Это приведёт к катастрофе, а они не имеют права допустить любой катаклизм. На кону жизнь не только студентов Хогвардса, а и волшебного мира. Волдеморт своими когтистыми руками уже душит общество, распространяет свою чернь, как раковую опухоль… Близится война. Джинни убрала ладонь Гермионы и тихо прошептала: — Если узнают, что у него с тобой была связь, его ликвидируют свои же. Гермиона, что вы натворили? Вы уничтожите себя, если об этом станет известно. Гермиона вытерла, наконец-то, слёзы и твёрдым голосом произнесла: — Это и есть основная причина того, что я всё тебе рассказала, — Джинни в немом вопросе подняла бровь. — Если ты увидишь, что я больше не могу сдерживать свои чувства и они влияют на мои решения – ты будешь обязана рассказать об этом в Ордене Феникса. Сказать, что я скомпрометирована.