"Грех милосердия"

Воздух густел от мыла. С кухни донёсся гомон. Она на табурете - Рукава до локтей. Где-то в углу швабра скрипит. Солнечные зайцы пляшут по плитам. Входит он - тяжелый, пропитанный ночью. Плащ шелестит. На поясе сталь. Она поднимает глаза. На лице расцветает улыбка. Голубые глаза говорят: «Войди». — Тяжело? — Господь с нами. — Дай помогу. Он снимает пояс. Берет амуницию И становится рядом. — Сегодня на службу? — Да. Это ж моя работа. Кто-то должен ее выполнять. Он посмотрел на нее, Улыбнулся устало И молча продолжил помогать. И в это мгновение тень на стене Расправляет плечи. Становится больше. Намного больше ее самой. Но скоро вернулась обратно. — Иди. Я помолюсь. Чтоб сегодня ты точно поймал этого злого демона. Ночь. Он вернулся раньше обычного. В приюте темно. Только в келье ее свеча Дрожит, как бабочка в ладонях. Он стучит. Хотел сказать: «Сегодня чуть не настиг. Но тень снова ушла». Дверь приоткрыта. Она стоит спиной. На полу - размазанные пятна. Пахнет гарью. Не ладаном. Ряса порвана у плеча. На ключице - ссадина. Словно ожог. Или след от когтя. Она обернулась резко: — Не входи! Стой там! Там, у ворот… демон. Я еле сейчас отбилась. Он молча кивает. — Ты сама цела? — Да. И он ушел. А в коридоре поймал себя на странной мысли. Смотрит на стену в келье ее. Там нет распятий. Он никогда раньше не замечал. А в ушах зазвенела тишина. Через три дня. Овраг. Вонь серы. Раненый демон Прижал его к скале. Экзорцист истекает кровью. Ноги не держат. Пистолет валялся в стороне. Тень заносит когтистую лапу… Воздух рванул. Молния. Свист. Хруст. Демон замертво рухнул. А он осел от бессилья. Перед ним — она. Та, что мыла полы. А глаза все те же. Небесно-голубые. А за спиной два крыла. Тяжелые. Черные перья. Кровь окропляет камни вокруг. На ней все та же ряса. Но уже изодрана в клочья. С горькой улыбкой на лице, Она протянула руку. — Вставай. Он тянется к поясу. В руке — пистолет. Дуло смотрит ей в грудь. Прямо в сердце. Она неподвижна, только смотрит. Улыбка не сходит с губ. Палец на спуске. Мгновение. Выдох. И громкий выстрел. Крыло. Перья брызнули в стороны. Она вскрикнула. Схватилась за плечо. Кровь темная, густая — утекала сквозь пальцы. Слезы? На ее щеках блестят два ручья. — Спасибо, — шепчет, еле слышно. Шаг назад. Спотыкаясь, расправляет другое крыло. Поджимает раненое И уходит в рассвет. Солнце встает, золотит верхушки гор. Она растворилась в утреннем свете. Только перо — черное, чернее неба ночного — Упало на теплый мох. По его щеке — слеза. Скупая, мужская, одна. С той ночи приют осиротел без нее. Дети спрашивали: «Где сестра?» Он отвечал сухо: «Уехала. Далеко. В другой приют, чтобы помочь». И они в это верят. Каждую вылазку он всматривается в тени. В каждый шорох. В каждый взмах крыла. В небо. За горизонт. Он ищет ее. Или ждет, что однажды придет. Войдет с мокрой шваброй. И скажет: «Подвинься, неряха». А где-то там, где ночь никогда не кончается, На обратной стороне луны, Сидит она с подбитым крылом. Нервно перебирая четки. И тихо-тихо плачет. Она молится? Или вспоминает, Как неуклюже мыла полы в приюте? Или как он не выстрелил в сердце? И он спрашивает себя в пустоте: Всегда ли зло — это зло, Если у него такие светлые глаза И такая горькая улыбка? Может ли свет, проливший кровь, Остаться светом? Или он был просто ослеплен?