Часть 11 О преподавателях и пророчествах

Весть о том, что новым преподавателем Защиты от Тёмных Искусств станет не школьный теоретик, не пожилой учёный и не один из тех осторожных волшебников, которые предпочитают говорить о войне в прошедшем времени, словно она уже завершилась, а действующий аврор, причём молодой, едва вышедший из возраста, когда большинство людей только начинают свою карьеру, распространилась по Хогвартсу с той скоростью, с какой распространяются слухи, несущие в себе не просто новизну, но угрозу привычному порядку. Директор, как говорили, лично обратился к нему с просьбой помочь в обучении учеников, не заменить преподавателя, не занять кафедру, но именно научить — и в этом различии уже чувствовалось намерение, потому что учить мог любой, но научить выживать мог лишь тот, кто сам находился в состоянии войны. Имя его знали все. Аластор Грюм. Даже те, кто никогда не видел его, слышали достаточно, чтобы составить представление, и представление это не было утешительным, ибо говорили, что он непримирим, что он не ведёт переговоров с тьмой, а уничтожает её, что он не делает различий между теми, кто уже служит, и теми, кто может однажды начать служить, и что в столь молодом возрасте он уже приобрёл ту опасную форму убеждённости, которая превращает человека не просто в солдата, но в фанатика. Говорили также, что он особенно ненавидит древние семьи. Особенно те, чьи имена повторялись в списках союзников Тома Реддла. Особенно Блэков. Поэтому, когда он впервые вошёл в класс, Тайвин уже знал, что будет оценён не как ученик, не как ребёнок, но как подозреваемый, временно избегающий приговора. Грюм был моложе, чем ожидали многие, и это само по себе производило тревожное впечатление, потому что война обычно старит людей, а этот человек, напротив, казался не состаренным, но преждевременно завершённым, словно все его сомнения уже умерли, оставив после себя лишь функцию. Его волосы были рыжими, тусклыми, лишёнными блеска, словно солнце никогда не задерживалось на них достаточно долго, голубые глаза были пронизаны красными прожилками, как если бы он слишком редко позволял себе сон и слишком часто позволял себе гнев, а кожа его лица была неровной, испещрённой рытвинами и шероховатостями, будто он с юности не видел смысла в заботе о собственной внешности, рассматривая тело не как часть личности, а как инструмент, который должен служить и изнашиваться без жалоб. Он остановился перед классом, и его взгляд,  прямой, без малейшего желания нравиться, начал двигаться от ученика к ученику, когда этот взгляд остановился на Сириусе Блэке, он не изменился. Очевидно он уже сделал вывод. — Я здесь по просьбе директора, — произнёс он голосом, лишённым мягкости. — Не для того, чтобы читать вам лекции. Для того, чтобы понять, чему вас вообще можно научить. Некоторые ученики неловко улыбнулись. Некоторые выпрямились. Тайвин оставался неподвижен. Защита, — продолжил Грюм, — это не знание заклинаний. Это способность применить их раньше, чем ваш противник применит свои. Он сделал паузу. — Разбейтесь на пары. Движение началось сразу, нервное, возбуждённое, и Люпин подошёл к нему с тем выражением осторожной решимости, которое Тайвин уже научился распознавать как форму мужества, существующего рядом со страхом, но не подчинённого ему. — Сириус, — произнёс он тихо, — думаю, мы должны попробовать. — Разумеется, Ремус, — ответил Тайвин спокойно. Они встали друг напротив друга. — Начали, — произнёс Грюм. Люпин атаковал быстро, его заклинание было точным и технически безупречным, и Тайвин отметил это с холодным уважением, но его тело уже двигалось прежде, чем мысль завершилась, прежде, чем заклинание достигло цели. — Protego. Щит возник мгновенно. — Expelliarmus. Палочка Люпина вылетела из его руки. Тишина в классе была плотной, напряжённой, и Тайвин почувствовал, как внимание Грюма сосредоточилось на нём полностью, не как на ученике, но как на объекте анализа. — Блэк, — произнёс он. Это не было вопросом. — Со мной. Тайвин вышел вперёд без колебаний. Он знал также, что этот человек уже решил, кем он является. — Нападай, — произнёс Грюм. — Stupefy. Грюм не просто уклонился. Он шагнул в сторону с той экономией движения, которая принадлежит не дуэлянту, но бойцу, и его ответ последовал мгновенно. — Petrificus Totalus. Тайвин не блокировал. Он двигался. Его тело сместилось, и заклинание прошло мимо. Он атаковал снова. — Expelliarmus. — Protego. Щит Грюма возник не как реакция, но как часть движения, и Тайвин понял, что сражается с человеком, который не разделяет защиту и атаку, потому что для него они были единым процессом. Он продолжал двигаться, обходя, сокращая дистанцию, изменяя угол, не позволяя себе стать статичной целью, и он почувствовал, как внимание Грюма изменилось, как в нём появилось не доверие, но признание. — Incendio, — произнёс Тайвин, не для победы, но для давления. Грюм рассеял пламя. — Хорошо, — произнёс он тихо. И в его голосе впервые появилось нечто иное, чем холод. Они обменялись ещё несколькими заклинаниями, быстрее, точнее, сложнее, и Тайвин чувствовал предел этого тела, предел его магии, предел его силы, и понимал, что проиграет, не потому что он слаб, но потому что это тело ещё не стало тем, чем должно было стать. И затем Грюм завершил бой. — Expelliarmus. Палочка вылетела из руки Сириуса. Не потому что он не видел заклинания. Потому что он не мог быть быстрее. Тишина вернулась. Грюм подошёл ближе. — Ты двигаешься, — произнёс он тихо. — Ты не стоишь на месте. Он сделал короткую паузу. — Волшебники ленивы. Они думают, что магия заменяет тело. Они ошибаются. Его взгляд стал жёстче. — Ты не ошибаешься. Это не было похвалой. Это было признанием факта. — У тебя есть талант, Блэк, — продолжил он. — И у тебя есть упорство. Ещё пауза. — Но талант не меняет крови. Вот оно. Истинная мысль. Он уже решил, кем является Сириус Блэк. — Я буду наблюдать за тобой, — произнёс он наконец. Он не доверял ему, но уважал то, что видел. И Тайвин, поднимая палочку, понял, что впервые в этом мире встретил человека, которого нельзя будет ни купить, ни запугать, ни убедить словами. ——— Теоретические занятия по уходу за магическими существами всегда казались ему примером того, как перечисление опасностей может заменять понимание того, как ими управлять, и как люди, не способные подчинить, утешают себя тем, что классифицируют. Профессор говорил уже почти двадцать минут, его голос был ровным и сухим, лишённым как страха, так и восхищения, словно он сам не до конца верил в реальность существ, о которых рассказывал, и потому пытался превратить их в абстракцию, в безопасную форму знания, лишённую угрозы. — Существа категории опасности Х, — произнёс он, — представляют собой наивысший уровень риска для волшебника, их невозможно приручить, невозможно обучить, невозможно безопасно содержать вне специально подготовленных условий… Тайвин сидел неподвижно, его взгляд был направлен на преподавателя, но разум был далёк, потому что он уже знал, что услышит дальше, и ни мантикоры, ни химеры, ни иные создания не представляли для него интеллектуального интереса, ибо любое существо, каким бы опасным оно ни было, существует в рамках природы, а всё, что существует в рамках природы, может быть понято, и всё, что может быть понято, может быть подчинено. — И наконец, — произнёс профессор, и в его голосе впервые появилась осторожность, — драконы. Это слово изменило всё. Внимание Тайвина сосредоточилось мгновенно, не внешне, но внутренне, как клинок, который до этого покоился в ножнах, а теперь был извлечён. — Драконы остаются существами, которых невозможно полностью контролировать, — продолжал профессор, — даже самые опытные драконологи используют сочетание сдерживающих чар, ограничений среды и физического принуждения… Принуждение, сдерживание и ограничение. Тайвин почти усмехнулся, хотя его лицо осталось неподвижным. Он вспомнил иной мир. Иной порядок. Таргариены не сдерживали драконов. Они им приказывали, не заклинаниями, - словами. Высокий Валирийский. Язык, на котором власть не описывалась, но утверждалась. Он сам изучал его когда-то, как часть образования, положенного гранд-лорду, потому что язык власти, даже если он принадлежит иной династии, остаётся инструментом, который может однажды понадобиться. И теперь драконы существовали здесь. Не как легенда, но как реальность. Возможно, подумал он спокойно, волшебники этого мира совершают ту же ошибку, что и многие до них, возможно, они верят, что дракон подчиняется крови, потому что так удобнее объяснить собственную неспособность подчинить его иначе, но дракон может подчиняться не крови, а магии, не происхождению, а присутствию, не наследию, а воле. И если так… Он не позволил себе закончить эту мысль. Пока. Когда урок завершился, он покинул класс без спешки и направился к башне прорицаний, потому что обещания, данные им, никогда не растворялись в забвении, и он помнил, что должен встретить Лили. Башня возвышалась над школой, отдалённая и замкнутая, словно сама архитектура признавала, что знание, обитающее внутри неё, не принадлежит миру действия. Он поднялся по лестнице и остановился у входа в аудиторию. Дверь открылась, и Лили вышла, её движения были быстрыми, но когда она увидела его, она замедлилась, и в её глазах появилось выражение, которое он уже научился распознавать как смесь доверия и настороженности, возникающую, когда человек ещё не решил, кем является тот, на кого он смотрит. — Ты пришёл, — произнесла она, и в её голосе была лёгкая нотка удивления, словно она ожидала этого и одновременно сомневалась. — Я сказал, что приду, — ответил он спокойно. Она уже собиралась что-то сказать, когда её взгляд изменился. — Я забыла конспект, — произнесла она с досадой. — Подожди здесь, я сейчас вернусь. Она развернулась и исчезла внутри аудитории. Он остался один. И тогда изнутри прозвучал голос. — Мистер Блэк. Голос Кассандры Трелони был мягким, но в нём была странная тяжесть, словно слова, которые она собиралась произнести, уже существовали прежде, чем она решила их произнести. — Войдите. Он вошёл. Аудитория была заполнена тканями, ароматами благовоний и пылью старых предсказаний, но Трелони не сидела среди ученических столов. Она стояла у двери, ведущей в личный кабинет. — Сюда, — произнесла она тихо. Он последовал за ней. Кабинет был меньше, теснее, более личным, словно здесь она позволяла существовать не столько преподавателю, но человеку, и когда она закрыла дверь, он уже собирался заговорить, уже готовился вежливо завершить эту формальность, когда её тело вдруг замерло. Её пальцы дрогнули. Её голова слегка опустилась. И когда она заговорила, это был уже не тот голос, которым она говорила прежде. Он стал глубже. Старше. Певучим, словно каждое слово было не произнесено, но извлечено. — Лев… — произнесла она медленно. — Не нарисованный… но истинный… Её дыхание стало ровным и тяжёлым. — В логове льва… где золото — лишь краска… и кровь — лишь воспоминание… Он не двигался. Он слушал. — Он уже сокрушил дом Дракона… — продолжила она, и в этих словах была древность, которую нельзя было подделать. — И теперь должен подчинить дом Змеи… Пауза наполнила комнату. — Огонь узнает его… и склонится… ибо он не просит… но повелевает… Её тело вздрогнуло. Её дыхание сбилось, и затем всё закончилось. Она моргнула. Её глаза снова стали обычными, затуманенными возрастом и привычкой. Она посмотрела на него с лёгким раздражением. — Вы что-то хотели, мистер Блэк? Снаружи послышались шаги Лили. Он открыл дверь. — Ничего, — ответил он спокойно. И вышел. Он не верил в судьбу. Но он верил в знаки. И если этот мир имел намерение бросить ему вызов, он примет его не как пророчество, но как приглашение.