Часть 18

На следующий день после пар я осталась в университете. Мне нужно было заручиться поддержкой декана, чтобы получить доступ в архив. Для этого требовалась веская причина, которую я придумала заранее, попросив проект для университета. ‎ ‎— Мне нужно подготовить материал для набора новых студентов. Хочу сделать акцент на истории университета, — мысленно репетировала я. — Это привлечёт абитуриентов. Звучит убедительно. ‎ ‎Я поднялась на последний этаж, где располагался кабинет декана. Дверь была приоткрыта. Я постучала. ‎ ‎— Войдите, — раздался низкий, чуть уставший голос. ‎ ‎Декан поднял на меня глаза из-за стола, заваленного папками и документами. Его взгляд был цепким, изучающим — как у человека, привыкшего замечать детали. Очки сидели на самом кончике носа, и он смотрел поверх них, отчего казался одновременно и усталым, и проницательным. ‎ ‎— Вы ко мне? С какой целью? — спросил он, откладывая в сторону какую-то бумагу. ‎ ‎Я присела на стул и выпалила прямо, без лишних предисловий: ‎ ‎— Мне нужен доступ к архивам университета. Мне нужна ваша подпись. Я готовлю проект для привлечения новых студентов, хочу сделать акцент на истории нашего университета. Нужно узнать побольше. ‎ ‎— Хан Джиу, кажется? — он прищурился, на секунду задумался, затем кивнул своим мыслям. — Помню-помню, мне о вас сообщили. ‎ ‎Он начал судорожно перебирать бумаги на столе, пока не нашёл нужный лист где-то в самой нижней стопке. ‎ ‎— Вот, держите. Отдадите это в библиотеке, и вас проведут в архив. ‎ ‎— Спасибо. — Я взяла лист, но не поднялась. — И можно ещё один вопрос? ‎ ‎Декан слегка приподнял бровь, и я поспешила продолжить: ‎ ‎— У нас же в архивах есть разделы с легендами и мифами? Студентам нравится всё загадочное. Если у университета есть какая-то легенда, это было бы отлично для проекта. ‎ ‎— Всё есть. — Декан кивнул, и в уголках его губ мелькнуло что-то вроде снисходительной усмешки. — Можете распоряжаться архивом как хотите. Только аккуратнее с древними папками — они рассыпаются в руках. ‎ ‎— Обязательно, — я поднялась, поклонилась и вышла из кабинета, сжимая в руке заветный лист. ‎ ‎Библиотека встретила меня запахом бумаги и тишиной. Освещение здесь было приглушённым, будто специально созданным для того, чтобы никто не мешал мыслям. Я подошла к стойке, протянула лист с подписью библиотекарю — женщине средних лет с красивыми зелёными глазами, что было редко для Южной Кореи. ‎ ‎— В архив? — переспросила она, пробежав глазами по бумаге. — Редко кто туда ходит. — ‎Она поднялась и махнула рукой, приглашая следовать за ней. ‎— Идёмте, провожу. ‎ ‎Мы спустились на цокольный этаж прямиком из библиотеки. Воздух здесь был прохладнее, пахло пылью и чем-то неуловимо древним. Библиотекарь открыла дверь и включила свет. Лампы замерцали, разгоняя мрак, и передо мной открылось помещение, заставленное стеллажами с папками и пожелтевшими бумагами. ‎ ‎— Здесь всё, что накопилось за много лет существования университета, и сохранённые старые книги, которым больше четырёхсот лет, переданные нам различными музеями. — Библиотекарь показала на стеллажи в глубине. — Легенды, мифы, краеведческие записи — в том дальнем углу. ‎ ‎Она кивнула в сторону и повернулась к выходу. ‎ ‎— Закроете за собой. Когда закончите, ключ оставите у меня. Аккуратнее. ‎ ‎— Спасибо, — ответила я, уже не слушая. ‎ ‎Как только дверь за ней закрылась, я направилась в указанный угол. В голове крутились обрывки того, что рассказывал Минхо. Камен — существо, питающееся эмоциями. Она не человек. Ей много лет и ещё куча мелких деталей. И её можно остановить, только если... ‎ ‎— Я найду способ, — пообещала я пустой комнате и потянула с полки первую папку с надписью «Городские легенды. Начало XIX века». ‎ ‎Я посмотрела оглавление и нашла раздел о мифических существах, которые существовали в Южной Корее по легендам: Доккэби — существа-оборотни, появляющиеся из старых предметов. Кумихо — девятихвостый лис, принимающий облик красивого человека. Икси — духи воды, обитающие в ручьях и озёрах. Канчхори — духи, которые являются к умирающим и забирают их последние мысли. Мёрён — дух, рождённый из проклятия, и многие другие. ‎ ‎Я отложила папку и потёрла глаза. Всё это было похоже на правду. Отдельные кусочки мозаики. Но ни одна легенда не совпадала с Камен полностью. ‎ ‎— Чёрт, — прошептала я. — Почему ничего не подходит? ‎ ‎Я схватила следующую папку. Потом ещё одну. Бумаги шуршали, некоторые записи были почти нечитаемыми. Я читала про самиджого — птиц, ворующих человеческие лица. Про ноллон — существ, стирающих воспоминания своим дыханием. Про тхочон — теней, которые могут управлять чужими снами. ‎ ‎— Не то. Не то. Не то, — повторяла я, откладывая листы в сторону. ‎ ‎В какой-то момент я остановилась. Руки опустились на стол. Передо мной лежала гора исписанной бумаги, а в голове — каша. Что, если её вид не описан ни в одной легенде? Что, если она старше всех этих историй? Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Тишина архива давила на уши. ‎ ‎— Если Камен может доводить до летального исхода, — прошептала я. — то, возможно, я смогу найти какие-то странные убийства или смерти. Необъяснимые. Те, что не вписались в официальные хроники. ‎ ‎Я отодвинула папку с легендами и потянулась к следующей секции. Пальцы скользили по корешкам, выискивая что-то, связанное с криминальной историей или несчастными случаями. Но чем глубже я копалась в старых газетных вырезках, тем отчётливее понимала: это тупик. ‎ ‎Смерти были. Даже очень странные. Внезапные остановки сердца у молодых людей. Люди, которых находили в полях с открытыми глазами и застывшей улыбкой. Те, кто «просто перестал просыпаться». Но нигде — ни намёка на связь с существом вроде Камен. Ни свидетелей. Ничего. ‎ ‎Прошло больше пяти часов. Я сидела на неудобном деревянном стуле, с которым меня было уже не разлучить. Спина затекла. Голова гудела. В горле пересохло а воду я с собой не брала. Запах старой бумаги, который сначала казался мне почти приятным, теперь стоял в носу, вызывая тупую тошноту. Ничего толкового. ‎ ‎— Нужно менять направление, — сказала я вслух, просто чтобы услышать свой голос. ‎ ‎Я поднялась. Ноги затекли так, что первые два шага я делала, как марионетка — не сгибая коленей, переваливаясь с пятки на носок. Я обвела взглядом архив. Дипломные работы. Отчёты по экспедициям. Полевые дневники студентов-историков. ‎ ‎Полевые дневники. Не обработанные истории, причёсанные под научную статью. А живые записи. Сделанные наспех, в деревнях и сёлах. Записанные со слов стариков, которые уже никуда не торопились и врать им не было смысла. Тех, кто сам, возможно, видел нечто или слышал от тех, кто видел. В таких дневниках не вычёркивают странные детали. Не убирают то, что «не подтверждается фактами». Там всё остаётся как есть: живое, пугающее, настоящее. ‎ ‎— Полевые дневники, — повторила я вслух. — «Личный архив. Передано в дар университету. 1917 год», — прочитала я. ‎ ‎Я вернулась к столу и осторожно развязала завязки. Внутри оказались не научные записи. Не легенды. Обычная тетрадь в обложке, пожелтевшая, с выцветшими чернилами. И на первой странице запись:

‎«Тот, кто найдёт эту тетрадь, — прочитай до конца. Не бойся. Знай: ты не первый. И, возможно, не последний. Но если ты здесь — значит, ты уже столкнулся с Ней. И значит, у тебя есть шанс, который упустила я».

‎

‎Запись первая. 1875 год. Сонгюнгван, Сеул. ‎ ‎«Если вы читаете это — значит, меня уже нет в живых. Или я исчезла. Или стала тем, кого боялась сама. Я пишу это не для науки. Я пишу, чтобы тот, кто придёт после, не повторил моих ошибок. ‎ ‎Меня зовут Ли Минджи. Я была студенткой университета Сонгюнгван в 1870–1874 годах. Я была одной из „Ядам“ — тех, кто искал ответы там, где другие боялись даже смотреть. ‎ ‎В одну из наших поездок по деревням я встретила старичка. Он сидел у дороги, перебирал сушёные травы и смотрел куда-то сквозь меня. Я спросила, не нужна ли ему помощь. Он покачал головой и сказал: — Ты ищешь не то. Ты ищешь знания. А нужно искать — её. ‎ ‎Я не поняла тогда. Но он рассказал мне историю. В соседней деревне, за перевалом, жила женщина. Никто не знал её настоящего имени. Люди называли её Ильщик — Та, что поглощает. Не потому, что она ела человеческую плоть. Нет. Она питалась иначе. Она питалась рассказами. Кто приходил к ней с горем, радостью — уходил пустым. Без слёз, без гнева, без любви. Просто шёл дальше, как тень, пока не исчезал совсем. ‎ ‎Сначала я не поверила. Подумала — деревенские байки, чтобы пугать детей. Но старичок смотрел на меня так, что внутри похолодело. — Сходи, — сказал он. — Убедись сама. Только не входи в дом. И не смотри ей в глаза. ‎ ‎Я сходила. Дом стоял на отшибе. Окна заколочены. Дверь приоткрыта. Внутри — темно, пахло пылью и чем-то сладким, приторным, как перезрелые фрукты. Я не вошла. Но почувствовала, что кто-то смотрит на меня из глубины. Не глазами — всей пустотой, которая там была. И я ушла. Решила, что это просто старый дом и моё воображение. Как же я ошибалась». ‎ ‎Запись вторая. 1877 год. ‎ ‎«У меня заболела мать. Сильно. Врачи разводили руками, шаманы шептали заклинания — ничего не помогало. Я сидела у её постели и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Я была готова отдать всё, чтобы она выздоровела. И тогда Она пришла. ‎ ‎В тот вечер в дверь постучали. Я открыла — на пороге стояла женщина. Красивая. Молодая. Одетая в чёрное, но не траурное — дорогое, струящееся, как вода. Она улыбнулась и сказала: — Меня зовут Кёнхи. Я слышала о твоей беде. Позволь помочь. ‎ ‎Я впустила её. Кёнхи осталась с нами. Она ухаживала за матерью, готовила отвары, сидела по ночам. Матери стало легче. Я вздохнула свободно. Я думала, что бог послал мне ангела. Но ангелы не носят чёрное». ‎ ‎Запись третья. 1877 год, через месяц. ‎ ‎«Однажды Кёнхи сказала мне: — Я могу спасти твою мать. Полностью. Но ты должна кое-что сделать для меня ‎ ‎— Что угодно, — ответила я. ‎‎ — Рассказывай мне всё. О себе. О своих чувствах. О том, кто тебе нравится. О том, что тебя пугает. А ещё… присмотри за одним парнем. Тем, к кому твоё сердце не остаётся равнодушным. Узнай, что он любит, чего боится, о чём мечтает. Просто будь рядом. Рассказывай мне — и твоя мать выживет. ‎ ‎Я согласилась. Не раздумывая. Мне казалось, это маленькая плата за жизнь самого дорогого человека. Через две недели мать умерла. Кёнхи стояла у её постели и улыбалась. В той улыбке не было ни зла, ни радости. Только голод. ‎ ‎— Ты обманула меня, — прошептала я. ‎ ‎— Нет, — ответила она. — Я обещала, что она поправится. И она поправилась. На две недели. Разве этого мало? А теперь мы связаны. Ты не сможешь от меня отказаться. ‎ ‎Она провела какой-то ритуал. Я не видела, что именно — только почувствовала, как внутри меня что-то щёлкнуло. Будто невидимая нить протянулась от моего сердца к её тени. И во мне поселилось нечто. Сила. Чужая, холодная, но — моя». ‎ ‎Запись четвёртая. 1879 год. ‎ ‎«Долго я не понимала, как пользоваться этой силой. Она просыпалась сама — когда я злилась, когда боялась, когда отчаивалась. Но однажды случилось то, что всё изменило. Мы шли со стройки. Возвращались с красками — я помогала расписывать новый дом. Рядом шёл мой лучший друг — Сонхва. Вдруг сверху сорвалось бревно. Огромное, тяжёлое, оно летело прямо на него. Я не подумала и просто выставила руку. Дотронулась до бревна — и оно раскололось. На мелкие кусочки, как сухая глина. Сонхва даже не понял, что произошло. А я стояла и смотрела на свои пальцы, которые сейчас сотворили чудо. И мне было не страшно. Тогда я поняла: сила приходит, когда я защищаю. Не себя — тех, кто мне дорог». ‎ ‎Запись пятая. 1880–1885 годы. ‎ ‎«Я начала искать ответы. В библиотеках Сонгюнгвана, в заброшенных храмах, в записях старых шаманов. Я нашла упоминания об Ильщик. Их было много. Десятки, сотни. Они живут среди людей, питаются их чувствами и продлевают себе жизнь. ‎ ‎У каждой Ильщик — свой Сосуд. Человек, через которого она привязана к миру живых. И пока Сосуд жив — она бессмертна. Но есть способ. Если Сосуд научится управлять своей силой — не питать её, а противостоять ей — связь перевернётся. Ильщик станет слабой. Сосуд — сильным. Но в одиночку сделать это невозможно. Сила растёт от любви. Не от романтики — от того, что кто-то рядом верит в тебя. Держит за руку, когда ты готов упасть. Говорит: Я здесь. ‎ ‎Я поняла это, когда Сонхва не отступил. Он узнал о Кёнхи. Узнал, что я связана с ней  И сказал: — Тогда мы будем бороться вместе. Он стал моим Светом. Тем, кто не дал мне превратиться в монстра». ‎ ‎Запись шестая. 1887 год. ‎ ‎«Мы пытались. Два года мы пытались победить Кёнхи. Я тренировалась, Сонхва подстраховывал. Мы нашли место — заброшенное поле, где, по легендам, стираются границы. Взяли зеркало, куда можно было запечатать Монстра. Всё было готово. Но я совершила ошибку. В последний момент я испугалась за Сонхва. Он не владел силой. Он был обычным человеком. Если бы Кёнхи ударила по нему — он бы не выжил. И тогда, я сказала ему: — Останься. Я справлюсь сама. Он послушался. Потому что верил мне. ‎Но я не справилась. Кёнхи оказалась сильнее. Она ударила не по мне — она ударила по моей любви к нему. Через эту связь. Сонхва упал замертво. Я осталась одна. И проиграла». ‎ ‎Последняя запись. 1915 год. ‎ ‎«Сейчас мне 64 года. Кёнхи давно ушла — нашла другого Сосуда, более молодого, более сильного. Я не пыталась её догнать. Не было сил. Я пишу это не для того, чтобы вы пожалели меня. Пишу, чтобы вы знали: только вместе. Только сообща. Только когда вы — не жертва и спаситель, а равные. Сосуд и Свет. Только тогда есть шанс. ‎ ‎Сила не в том, чтобы уничтожить зло. Сила в том, чтобы перестать его бояться. Идти вперёд, даже когда страшно. Держаться за руку того, кто идёт рядом. ‎ ‎Если вы читаете это — значит, вы уже столкнулись с Ней. Не повторяйте моих ошибок. Не пытайтесь спасти всех в одиночку. Доверьтесь тем, кто рядом. ‎ ‎И помните: голодная Ильщик — это просто пустота. А пустота не выносит света, когда свет этот — не одинок». ‎ ‎Я медленно закрыла дневник. Пальцы всё ещё дрожали, но в груди больше не было страха. Только холодная, ясная решимость. Только вместе. Только сообща у нас получится победить Камен. ‎ ‎— Минджи, — прошептала я, обращаясь к пожелтевшим страницам, — спасибо тебе. Я не повторю твоих ошибок. ‎ ‎Я переписала самое главное в свой телефон: про Сосуда и Свет, про зеркало как ловушку, про поле, где «стираются границы». Название места я нашла в одной из заметок на полях — долина Туманов на окраине Сеула, где, по легендам, сходились линии духовного мира. Свою задачу я выполнила, а вот информацию для проекта можно и в интернете найти. ‎Выходя из архива, я чувствовала тяжесть в ногах и пустоту в голове от переизбытка информации. Теперь я знала, что делать. ‎ ‎Оставив ключ библиотекарю, я вернулась домой, набрала сообщение Минхо. Долго смотрела на экран. Потом написала пару слов: «Долина Туманов». И стала ждать. ‎ ‎Минуту. Пять. Десять. ‎ ‎Точка напротив его аватарки загорелась, потом погасла. Он увидел сообщение, но промолчал. ‎ ‎— Чёрт бы тебя побрал, — прошептала я. ‎ ‎И только я собралась написать что-то ещё, как телефон завибрировал. Он звонил мне. ‎ ‎— Ты дура? — голос Минхо был хриплым. ‎ ‎— Это приветствие? — огрызнулась я. — Пусть я и дура, но я нашла способ. ‎ ‎— Какой способ, ненормальная? Откуда ты знаешь про долину? ‎ ‎— В университетском архиве. Дневник девушки, которая прошла через это же сто пятьдесят лет назад. Сосуд и Свет, Минхо. Только вместе. Это единственный шанс. ‎ ‎Он молчал так долго, что я подумала — сбросит, назовёт сумасшедшей и перестанет общаться. ‎ ‎— Что ещё там было? — голос его сел до шёпота. ‎ ‎— Зеркало. Нужно зеркало, чтобы запечатать её, когда связь ослабнет. — Я выдохнула. — Я не позволю тебе идти туда одному. Либо мы вместе, либо никто. ‎ ‎— Ты когда-нибудь слушаешься? — в его голосе прорезалась усталость, почти обречённость. ‎ ‎— Никогда, — честно ответила я. ‎ ‎Он сладко рассмеялся, будто я сказала что-то смешное. ‎ ‎— Я же сказал тебе в это не лезть... — он вздохнул. — Пришли мне всё, что нашла, и больше не самодельничай. Ты дома? ‎ ‎— А по камерам не видно? ‎ ‎— Я ими не пользуюсь, тебе было некомфортно. ‎ ‎— Я дома, — смутившись, ответила я. — Поздно же. Я провела в архивах весь день... ‎ ‎— Я скоро буду. ‎ ‎Он сбросил звонок, оставив меня с застывшим телефоном в руке и бешено колотящимся сердцем. ‎ ‎Я посмотрела на потухший экран несколько секунд — может, пять, может, десять. Время вдруг пошло медленнее. Телефон я положила на столик и посмотрела на себя в зеркало. ‎ ‎И замерла в ужасе. ‎ ‎На меня смотрела уставшая девушка. Волосы — не просто растрёпанные, а какие-то бесформенные, сбившиеся в колтуны на затылке. Кожа бледная, с серым отливом, будто меня выкопали после недельного заточения. Кофта, которую я натянула в семь утра, теперь имела подозрительное пятно на груди и была вся в мелких складках от того, что я в ней просидела пять часов в неудобной позе. ‎Всё болело. Но сейчас приедет Минхо... ‎ ‎— Чёрт, — сказала я вслух своему отражению. — Чёрт, чёрт, чёрт. ‎ ‎Я метнулась в ванную. Ледяная вода ударила в лицо, перехватила дыхание — но это было именно то, что нужно. Я плескала её снова и снова, пока щёки не начали гореть. Потом провела мокрыми пальцами по шее, по ключицам — там, где кожа была липкой от духоты архива и долгого дня без движения. ‎Кое-как пригладила волосы. Переоделась. ‎И тут же мысленно дала себе подзатыльник. ‎ ‎— Что я делаю? — прошептала я, глядя в зеркало на обновившуюся себя. — Ты серьёзно? ‎ ‎Он едет не на свидание. Он едет, потому что я опять влезла не в своё дело. Потому что я нашла что-то в архиве и теперь он обязан это проконтролировать. Потому что он — Минхо, а я — та самая дура, которая вечно лезет куда её не просят. ‎ ‎Но внутри, где-то глубоко разливалось странное, тёплое чувство. Он выключил камеры. Ради меня. Он всё ещё злился, что я лезу в это. Но он едет. Среди ночи. Потому что я нашла что-то полезное. Или потому что я нашла это одна, в пыльном архиве, и он боится, что я сделаю очередную глупость. ‎ ‎Я подошла к окну. В комнате было темно — я не включила свет, только уличные фонари бросали на пол жёлтые прямоугольники. Я прижалась лбом к стеклу. ‎ ‎— Давай же, — прошептала я в темноту. ‎ ‎Прошло всего ничего. Может, десять минут. Может, пятнадцать. Но они тянулись бесконечно. ‎И вдруг — фары. Из-за поворота вынырнуло такси и остановилось у моего подъезда. Из машины вышел Минхо. Я видела его только сверху, но узнала бы из любой точки. ‎ ‎Перед самой дверью он замер, поднял голову — посмотрел прямо на моё окно. Я отшатнулась, хотя стекло должно было быть тёмным снаружи. Не мог он меня видеть. Не мог. ‎Но мне показалось — или он усмехнулся? ‎ ‎Раздался звонок домофона. ‎