Небесная женщина

— Кира Анатольевна, вы какая-то задумчивая сегодня, — весело прощебетала Санина, плюхаясь в кресло второго пилота и машинально поглаживая тоненький обод обручального колечка на своем пальце, — вы из-за Ивана Степановича переживаете? Не стоит, он вернется уже завтра! — Санина, соблюдайте субординацию, — огрызнулась Кира, хоть и выдавила из себя подобие улыбки, чтобы не расстраивать юную коллегу, — уехал и уехал, мы с ним друг к другу не привязаны. На самом деле, она действительно переживала, хоть Саниной это видеть было и совершенно ни к чему.  За всё время их совместной работы Киврин ни разу не передавал её рейсы кому-то другому из диспетчеров. И тут вдруг — какая-то неожиданная, совершенно необъяснимая командировка. Внятно ничего он объяснить не смог, сказал только, что связано это с его предыдущей работой, и что кому-то в Москве понадобилась его консультация — то ли в техническом институте, то ли в экспериментальной лаборатории. Так что Иван Степанович, поцеловав Киру перед выходом, заверил её, что все полеты с ней передал Коврову, которому выдал четкие инструкции, а сам отправился собирать сумку на вокзал.  Это казалось обычным, совершенно не примечательным делом, но Кира за время своих странных, но бесконечно уютных внеуставных отношений поймала себя на мысли, что совершенно разучилась оставаться одна. Физически — они и так всегда были далеко друг от друга. Кира была в небе, пересекаясь с Кивриным лишь по вечерам и ранним утром, но она всегда слышала его. И интонации, с которыми он говорил, были для нее в каком-то смысле даже роднее его лица. Он обнимал её словами, утешал словами, внушал ей силу словами и словами же избавлял от вечно душащей ее тревоги, зарождающейся в ту же секунду, едва стоило ей перестать думать о работе.  Еще утром Кира была уверена, что, хоть это будет и нелегко, она выдержит это вынужденное расставание — хоть до Москвы Киврин ехать должен был и на поезде, а в нём не было ни телефонов, ни транспондера, как между самолетом и диспетчерским пунктом. А потом она прошла — на свою голову дурную! — расширенную процедуру стандартной медкомиссии перед полётом, и волнение её, копившееся где-то на фоне, как легкий раздражающий фактор, стало уже осязаемым. — Странные у вас показатели, — протянула дежурный врач, всматриваясь в параметры сердечных ритмов и сатурацию, — а вас, скажите, не тошнит? — Тошнит, — призналась Кира, — иногда бывает, это после контузии. У меня в медкарте всё обозначено. — А что с циклом? — А что с ним может быть при моей работе? — огрызнулась Шемаханская, — Перелеты, радиация, сбитый режим! Он никогда не был регулярным! И вообще, что за вопросы?! Какое это имеет отношение к моей работе?! Врач как-то по особенному хмыкнула и, оформляя допуск к полетам, сунула ей зачем-то в руки направление на расширенные анализы. — А еще я вам отменяю ваши таблетки от мигрени, — сказала она, когда Кира уже выходила из кабинета, — их нельзя в первом триместре! — Первом триместре чего? — не поняв, переспросила Кира. И только через час, держась за штурвал авиалайнера, выводя его на взлет по отрешенным командам какого-то слишком тихого Коврова, она вдруг поняла — чего.  Так что права была Санина, чего уж скрывать, только в градусе эмоции ошиблась. Кира не была задумчивой. Она была в судорожных попытках понять, что теперь делать, во-первых, и, во-вторых, что говорить Киврину.  Он ведь тоже как-никак имел к этому отношение. И Кира, каждый день сражающаяся с собственной тревогой, все равно не могла справиться с отвратительным червяком сомнений, что Киврин, чья жизнь уже устроилась, и чей склад характера не предполагал спонтанности, отнесется к этой новости без радости. Если бы он хотел детей, был бы к ним готов, сидел бы разве он теперь в свои сорок лет один, довольствуясь странными, хоть и крепкими отношениями с женщиной, у которой все мысли в небе? Кира не слишком хорошо, но всё-таки знала мужчин. Двое ушли от нее именно потому что хотели детей, а она — тогда еще яркая, сверкающая азартом, карьерная — не хотела. Они без сожалений уходили, хотя клялись ей в вечной любви, а через месяц-другой женились на обычных, земных женщинах, которые не отличались ни красотой, ни умом, но были идеальными женами, которые готовы были воплотить их мечту в жизнь. Если бы Киврин хотел детей, он давно бы обзавелся такой «земной женщиной». Но он ведь зачем-то связался с ней — с небесной. От странных тревожащих мыслей её отвлек Пухов — какой-то загадочный, с томной улыбкой и точно также нервно теребящий свое кольцо, как и его жена на месте второго пилота.  — Кира Анатольевна, вам срочно нужно пройти в пассажирский салон. Шемаханская сжала зубы. — Что случилось? У нас ЧП? Комиссия? Скандал? Что?! — Пожалуйста, не переживайте! — тут же встрепенулся Пухов, — Просто… С вами хотят срочно поговорить. Это очень важно.  Что-то явно было не так, и тревога Киры, воспламенившись от таких предложенных ей просторов, уже рисовала «ведьме» самые страшные картины. — Что ж, видимо, и впрямь комиссия, раз ты не можешь внятно объяснить, что случилось, — зашипела по-змеиному командир воздушного судна и, передав управление Саниной, отправилась в салон вслед за бортпроводником, по дороге захватив из сумочки нож с десятком лезвий. Ей его кто-то из коллег, приезжавших по обмену, подарил на память, и с тех пор Кира на всякий случай держала его на борту. Вот и теперь, по реакции Пухова она совершенно не могла определить — ждёт ли её реально какой-то сумасшедший, желающий что-то у нее спросить, или  бортпроводник преуменьшал, и ей предстояло прямо в воздухе справляться с чем-то чрезвычайным. Тревога, дошедшая до самых катастрофических пределов, прожигала кожу, заставляла глаз нервно дергаться в попытке проанализировать миллиард возможных исходов этого похода, но едва Пухов открыл дверь, и Кира выглянула к пассажирам, все её пугающие домыслы сгорели в пепел, вынуждая и мозг, и сердце не секунду отключиться вовсе. Потому что вместо комиссии, чрезвычайной ситуации, поломки или скандала перед Шемаханской аккурат в правом ряду, на месте в проходе, сидел Киврин с дурацким букетом каких-то невыносимо дорогих алых роз и с такой же дурацкой улыбочкой на губах. — Ты…. — Кира открыла рот, закрыла, моргнула, потрясла головой, но Киврин никуда не исчез, — … Ты что тут делаешь?! Ты же… Ты летать не можешь!… — Могу, — сквозь зубы проговорил Киврин, вставая с кресла, чуть покачиваясь, — боюсь до ужаса, это да… Но могу! — Господи, какой дурак! — воскликнула Кира, и, если до этого на статную фигуру женщины в форме командира смотрела с любопытством лишь половина салона, то теперь на нее уставились абсолютно все пассажиры, — У тебя же сердце больное! А если не выдержит?! Ты головой своей подумал?! Ваня, ну так же нельзя! На кой черт ты сюда залез! И вообще… Ты должен быть на полпути в Москву!  — А я на полпути в Ленинград, — Киврин пошатнулся, вцепившись, как паук, всеми пальцами до побеления в спинку кресла позади себя, — и лететь нам, по моим подсчетам, еще три часа, и мне сейчас очень, очень страшно, Кира, так что давай не будем тянуть кота за хвост… Он, не отцепляя пальцев от кресла, сполз по нему, будто по страховке, на пол, к неистовому восторгу пассажиров с соседних мест садясь в ряду на одно колено. Ваня Пухов позади разворачивающейся сцены активно махал бортпроводницам в хвостовой части, чтобы повременили с разносом напитков. — Кира, ты выйдешь за меня замуж? — спросил, все еще с трудом сдерживая нервную дрожь Киврин, и, зажав букет одной рукой, другой вытащил из-за пазухи маленькую коробочку с очевидным содержимым. — Нет, ну ты всё-таки дурак! —воскликнула Кира, нервно поправив галстук, — Я же уже согласилась! Раза три! Что ты тут устроил?! — Прекрасно, это мы уточнили, — Киврин поднялся, едва не падая на Киру и, всунув ей в руки агрессивно благоухающие розы, взял её за локоток, — сейчас и поженимся. — Тебе плохо, да? — не на шутку испугалась Кира, — Вань, присядь… Какой «поженимся», мы же в воздухе… — Вот именно! — Киврин выглядел до невозможности серьезно, — Мы в воздухе, а ты — командир воздушного судна. По закону, ты имеешь право регистрировать в полёте браки! Кира, ей богу, я устал за тобой бегать в попытках затащить тебя в ЗАГС! Если ты и правда собираешься за меня замуж, то давай сделаем это прямо сейчас! Кира стояла, как вспугнутая бродячая кошка, в проходе, подняв плечи, согнув колени, держа перед собой букет, как опасную бомбу, и искренне раздумывала — а не укусить ли себя за щеку до крови прямо сейчас? Ведь если боли не будет, значит, это всего лишь сон? Ситуация выглядела до ужаса абсурдно и, что пугало её больше всего, слишком идеально. Мужчина, который ради одной лишь её подписи в документах преодолел свой самый главный страх, выглядел как мечта, которой она не заслуживала. — Но я же не могу зарегистрировать сама себе брак, это ни в какую юрисдикцию не входит… Киврин, очевидно, сделавший над собой неимоверное усилие, окончательно отцепился от кресла и под умильный писк всех женщин, кто мог за спинками кресел рассмотреть творящееся в проходе, обнял Киру за талию. — Ты можешь выписать справку о гражданском состоянии. По этой справке нас сию минуту распишут без очереди в любом советском ЗАГСе. В Ленинграде же явно есть ЗАГС, и не один! Вот как приземлимся, так туда и пойдём!  Кира вздохнула, не имея больше сил скрывать лезущую на лицо идиотскую улыбку, и, взглянув на Киврина, очень тихо шепнула ему на ухо. — Надо поговорить. Без лишних глаз. И потянула его к кабине пилота. — А вы букет бросать будете? — спросила с восторгом какая-то женщина из второго ряда, но Кира её уже не слышала. Протискиваясь меж тележками бортпроводников, Шемаханская ухватила некрепко стоящего на ногах Киврина и прислонила к металлическому шкафу. — Вань, прежде, чем мы это сделаем, я обязана тебе кое в чем признаться. Улыбка с лица Киврина отчего-то никуда не делась. — Ты угнала самолет? Убила кого-то? Уволилась из Китежграда? У тебя такой голос, что у меня слишком много вариантов! — Хуже, — она затеребила лацкан своей формы, чтобы унять дрожь в пальцах, — ты только не пугайся, хорошо?… Я, возможно, в положении. Но это не точно! Повторяю, не точно! Не стоит пока паниковать, я не… Ты что? Что у тебя с лицом?!  Киврин, распростертый по гладкой металлической поверхности сложенного самодельного шкафа, улыбался дрожащими губами. — Ваня, у тебя что, снова сердце?! — воскликнула Кира, схватив его за грудки, вспоминая судорожно внешние признаки инфаркта, инсульта и прочих сердечных недугов, в которых была задействована круговая мышца рта, но вдруг услышала сдавленный, почти истерический хохот. — Господи, Кира, ну какое сердце, — он откинулся затылком на шкаф, чтобы видеть её испуганные глаза, — мне что, уже нельзя порадоваться?! Моя будущая жена возможно ждёт ребенка, как я по-твоему должен отреагировать, если не счастьем? Кира медленно моргнула, свыкаясь с неожиданной реальностью. — Ты что, совсем не переживаешь? — А что тут переживать? — улыбка Киврина из просто широкой стала лучезарной, — Ты еще молодая женщина, тебе и сорока еще нет, и здоровье у тебя отменное, его тебе проверяют каждый божий день перед вылетом! И восстановиться при таком раскладе после декрета будет несложно! У нас хорошая зарплата, стабильная работа! И, самое главное, я тебя люблю! Ну вот где ты тут нашла причину для своих тревог, скажи мне пожалуйста?! Кира так тяжело выдохнула и так обреченно привалилась к шкафу, что Киврин испугался, не собралась ли она упасть в обморок. — Я иногда так хочу быть тобой… — пробормотала она, сжав до боли собственную переносицу, — когда ты о чем-то говоришь, это перестает казаться неразрешимой проблемой! — Неразрешимых проблем в принципе не существует, — улыбнулся Киврин, погладив «ведьму» по плечам, — а это даже не проблема. Это радость, Кира!  Она вдруг взглянула на него с подозрением. — Если дети для тебя радость, то почему за все сорок лет ты не наделал их с какой-нибудь спокойной бабой, которая бы точно делала их здоровыми и следила за ними, как за зеницей ока? Киврин посмотрел на нее, как на несмышленого ребенка. — А должен был? И тут же мягко взял ее за подбородок, не давая отвести взгляд. — Беда в том, Кира, что мне никогда не нравились, как ты выразилась, «спокойные бабы». Совсем не нравились. Даже желание иметь детей никогда бы не заставило меня жениться на такой и упустить шанс встретить вздорную небесную ведьму, при мыслях о ребенке с которой у меня руки дрожат! Кира, ты представляешь, он же будет высокий и красивый, как ты! Но Кира почему-то смотрела на него, прищуривались. — Так я вздорная ведьма по-твоему?! Киврин, не сдержавшись, расхохотался в голос. — Мой любимый типаж, — засмеялся он и размашисто поцеловал её в пунцовую щеку, — пойдём скорей распишемся! А то лететь нам осталось всего ничего, тебе скоро садиться в кресло, а та дамочка из второго рядя не переживет, если ты не кинешь в нее букетом! Алёна Санина, до конца не понимавшая, в чем дело, с округлившимися глазами смотрела сначала на то, как Кира Анатольевна Шемаханская, собранная всегда во всех стрессовых ситуациях, дрожащими руками подписывала какой-то акт в своем бортовом журнале, а затем, совсем уж неверяще, как Киврин (и что только он забыл небе, этот земной человечек?!) надевал на всю ту же дрожащую руку простенькое, но конкретное и безаппеляционное обручальное кольцо.  И уж совсем, как на чудо света, уставилась она на то, как эти же дрожащие руки надели кольцо на палец самого Киврина.  Перед глазами за какие-то полминуты, казалось, свершилось событие, достойное легенд, а она даже не успела ничего по этому поводу подумать! — И почему мы не провернули такой великолепный финт ушами с браком на борту?! — вздохнула она, спускаясь по трапу в Пулково об руку со своим мужем и наблюдая, как пара спереди, командир судна и изящный небольшой мужчина в вельветовом костюме, за остатками букета алых роз (часть Кира все-таки передала восторженным пассажиркам) старательно скрывали то, как трогательно держались за руки. Пухов приобнял жену за плечи. — Потому что этих двоих связать только какое-то невозможное проведение только способно. А у нас с тобой все по-человечески. И жизнь, и любовь, и штамп в паспорте! Ты же не «ведьма», и слава богу. — По сути нет, — улыбнулась загадочно Алёна, — а по должности еще все можно быть! Пара спереди, сойдя с трапа, наконец, не смущаясь больше, открыто взялась за руки. — Не рейс, а дворец бракосочетаний какой-то! — фыркнул недовольно один из пассажиров, чья жена, хитро посмеиваясь, липла к нему, держа в руках алую розу. Кира на это, сощурившись, лишь сжала крепче руку своего — теперь уже — мужа.  Если уж небо приняло их решение без всех вопросов, значит, и люди могли потерпеть.