Глава 2: Воспоминания

Шаг. Еще один. Звук подошв о линолеум был слишком громким, слишком сухим. Это был звук из другого мира, где существовали физика и трение. Синдзи смотрел на свои руки — они всё еще казались чужими, но здесь, в этом коридоре, они обрели четкие контуры. Бесконечная школа. Она не имела начала и конца, она просто была. Стены, выкрашенные в тошнотворно-зеленый цвет, ряды одинаковых дверей с алюминиевыми табличками. На одной из них он увидел цифру «2-А». ​Внезапно реальность дернулась. Словно кто-то сменил слайд в проекторе. ​— Синдзи, ты опять не помыл за собой кружку. Сколько можно повторять? ​Голос Мисато ударил в уши так неожиданно, что он вздрогнул. Это было воспоминание, врезавшееся в канву небытия. Кухня в их квартире. Запах карри, который почти перебивал амбре несвежего пива. Свет от холодильника бил в глаза. ​— Извини, Мисато-сан, я просто... я задумался. — Протарабанил он, не по своей воле. — Задумался он! — она фыркнула, потирая переносицу, и на мгновение её лицо показалось ему до смерти усталым. — Если ты и будешь так летать в облаках, тебя съедят либо Ангелы, либо быт. Давай, марш в душ, от тебя воняет контактным комбинезоном. ​Мисато тогда улыбнулась — той самой своей улыбкой, за которой прятала желание закричать от ужаса. В небытии этот образ застыл, как муха в янтаре. Синдзи протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но пальцы прошли сквозь холодный воздух школьного коридора. ​Он снова был один. Угодивший в пустоту мыслей, он шел дальше. ​Линолеум под ногами сменился ржавым металлом палубы. Ветер. Резкий, соленый запах океана и гул турбин. Аска стояла у леера, её волосы огненным росчерком бились на фоне синего неба. Она не смотрела на него. ​— Ты вообще понимаешь, почему ты здесь, Синдзи-бака? — её голос был полон яда, но в нем дрожала тонкая струна отчаяния. — Потому что меня привезли... — пробормотал он, глядя на свои ботинки. — Тебя привезли, потому что ты — пустое место! — она резко развернулась, её глаза сверкали. — Ты пилотируешь, потому что тебе приказали. Ты ешь, потому что тебе дали тарелку. У тебя внутри ничего нет, только эта черная дыра, которая высасывает радость из всех вокруг. Ты когда-нибудь пробовал просто... захотеть чего-то сам? Без папочкиных приказов? ​Синдзи молчал. Тогда, на палубе, он не нашел слов. Здесь, спустя миллионы лет в пустоте, он всё еще не знал ответа. Он просто смотрел, как её образ рассыпается на цифровые помехи, оставляя после себя лишь привкус горечи. ​Коридор школы снова удлинился. Окна по правую руку были залиты тем самым закатом — густым, как апельсиновый сок, смешанный с кровью. В классе впереди кто-то сидел. ​Он вошел. Это была Рей. Она сидела за своей партой, идеально прямая, положив руки на колени. Но это была не та девочка, которая пилотировала Нулевой. Её кожа отливала перламутром, а в глазах не было зрачков — только бесконечный, безмолвный космос. ​— Ты пришел поздно, Икари-кун, — произнесла она. Её голос не звучал. Он возникал прямо в его черепе, преломляясь о кости. — Сколько я шел? — Время — это для тех, кто боится исчезнуть. Ты шел достаточно долго, чтобы забыть цвет неба, но недостаточно, чтобы перестать быть собой. ​Она встала. Её движения были лишены человеческой инерции. Она скользила. ​— Почему здесь Рей? — Потому что здесь ты впервые почувствовал, что тебя не существует, — она подошла вплотную. От неё пахло озоном и холодом. — Школа — это место, где тебя учили быть частью целого. Но ты всегда выбирал угол. Ты утопил мир вокруг в своем желании быть невидимым. Теперь ты получил это. Ты невидим для всех. ​Синдзи почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Настоящая, физическая тошнота. ​— Я не хотел этого. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое! — Упав на пол бормотал он. — Покой — это смерть, Синдзи. А ты жив. ​Внезапно класс превратился в тесную кабину Евы. Запах LCL, густой и удушливый. Датчики пищали, красные огни заливали всё вокруг. ​— Синдзи! Выходи из синхронизации! Твой уровень зашкаливает! — голос Мисато в наушниках был искажен помехами. — Я не могу! Она... она не отпускает меня! — кричал он в пустоту. — Кто не отпускает? — спросила Рей, снова стоя перед ним в тихом школьном классе. ​Смена кадров была такой резкой, что он едва не упал. Мир вокруг него был рваным лоскутным одеялом. С одной стороны — парта и мел на доске, с другой — разрушенный Токио-3, где из разломов земли лезли гигантские белые руки. ​— Ты боишься боли, — продолжала Рей, делая шаг к нему. — Но боль — это единственное, что доказывает твою автономность. Если я коснусь тебя сейчас, ты почувствуешь бурление внутри своего сердца. Ты готов почувствовать хоть что-то, кроме этой затхлой тоски? ​Она протянула руку. Синдзи смотрел на её тонкие пальцы. Он вспомнил, как когда-то касался её ладони, когда помогал ей подняться. Тогда её рука была теплой и почти живой. Теперь она выглядела как лезвие, выкованное из абсолютного нуля. ​— Я... я боюсь, — честно ответил он. — Хорошо, — она почти улыбнулась. Страх — это отличный материал для строительства реальности. ​В этот момент за окном класса что-то изменилось. Солнце не просто село — оно взорвалось, превращаясь в сверхновую. Свет залил всё, выжигая тени, выжигая парты, выжигая саму память о Мисато и Аске. Синдзи зажмурился, чувствуя, как его лицо обгорает, но под этой болью он внезапно ощутил странный восторг. Он снова очутился в классе, пока не посмотрел своими глазами. ​— Смотри, — приказала Рей. ​Он открыл глаза. Класса больше не было. Они стояли на вершине бесконечной башни, состоящей из сотен тысяч брошенных парт и стульев. Под ними простирался океан, но не из LCL, а из черных чернил, в которых плавали обрывки его старых тетрадей и фотографий. ​— Это твой фундамент, — сказала она, указывая вниз. — Ты построил его из своего отказа быть. Теперь нам нужно решить, разрушишь ьы его или превратишь в мост. ​Синдзи посмотрел на свои руки. Они были покрыты шрамами, которых не было в реальности. На левой руке был след от укуса — он вспомнил, как Аска в порыве ярости вцепилась в него, когда они репетировали синхронную атаку. ​— Ты помнишь эту боль? — спросила Рей. — Да. Она была... честной. ​Рей кивнула. Её фигура начала мерцать, превращаясь в сложный геометрический узор, а затем снова в девочку. ​Она исчезла, оставив его стоять на вершине башни из хлама под небом, на котором одновременно горели тысячи солнц. Синдзи сел на край и свесил ноги в бездну. Миллионы лет одиночества начали свой медленный отчет в его сознании, и впервые за долгое время ему не хотелось закрыть глаза. ​Синдзи сидел на краю башни, чувствуя, как под ним вибрирует нагромождение школьной мебели. Тысячи стульев, сцепленных ножками, уходили вглубь чернильного океана. Ветер, которого здесь не должно было быть, приносил запахи, которые физически причиняли боль своей неуместностью: жареный хлеб, запах мела и антисептика, который всегда витал в палате Рей. ​Он посмотрел вниз, на свои ноги, болтающиеся над бездной. Один ботинок расшнуровался. Мелочь, абсурдная деталь, которая вдруг стала важнее всей метафизики небытия. Он наклонился, чтобы завязать шнурок, и в этот момент мир снова треснул. ​— Икари-кун, ты опять всё делаешь неправильно. ​Он замер. Это был не голос Рей. Это был голос старосты Хикари. Резкий, командирский, но за ним скрывалось обычное человеческое беспокойство. Синдзи обернулся. Класс 2-А материализовался прямо здесь, на вершине башни, но он был без крыши. Стены обрывались на уровне его груди, а дальше — только бесконечный закат. ​— Хикари? — прошептал он. — А кто еще? — она стояла у доски, вытирая её тряпкой. — Ты забыл дежурство. Тодзи и Кэнсуке уже ушли, а ты сидишь и смотришь в окно. О чем ты думаешь? ​Синдзи поднялся, ощущая, как линолеум под ногами прогибается, словно под ним не бетон, а натянутая кожа. ​— Я... я думал о том, что всё это скоро закончится. — Что закончится? Уроки? — Хикари подошла к нему, и он увидел, что её глаза наполнены слезами, хотя лицо оставалось строгим. — Ничего не заканчивается, Синдзи. Мы просто ходим по кругу. Ты ведь знаешь это, верно? Посмотри на свои руки. ​Он посмотрел. Его ладони были испачканы мелом, но под белой пылью проступала кровь. Не его кровь. ​— Это из-за Евы? — спросила она. — Я не хотел садиться в неё, — Синдзи начал отступать к обрыву. — Хикари, я правда не хотел. Отец сказал... — Всегда «Отец сказал», — раздался другой голос. ​Тодзи. Он сидел за своей партой, его кепка была натянута на глаза. Он выглядел так же, как в тот день, когда его увозили на скорой — бледный, сломленный, но с той же неловкой ухмылкой. ​— Знаешь, Син, самое обидное не то, что ты меня раздавил. Самое обидное, что ты даже не понял, почему это сделал. Ты просто закрыл глаза и нажал на рычаг. Ты всегда так делаешь — закрываешь глаза, когда становится страшно. А потом удивляешься, что мир вокруг превратился в кладбище. ​Синдзи зажал уши руками. — Замолчите! Вас здесь нет! Вы просто... фрагменты! Рей сказала, что я один! Он сел на пол и зажал руками голову, раздирая волосы. ​— Ты никогда не один, Икари-кун, — голос Рей прозвучал прямо за его спиной, холодный и чистый. — Ты несешь нас в себе как паразитов. Каждое слово, которое мы тебе сказали, каждая рана, которую мы тебе нанесли — это и есть строительный материал твоего личного горизонта событий. ​Он обернулся к ней. Рей стояла на учительском столе. Её белое платье развевалось, хотя ветра в классе не было. Она смотрела на него с той жуткой смесью материнской нежности и божественного безразличия. ​— Ты хочешь уйти отсюда? — спросила она. — Да. В мир, где нет боли. Где нет Ангелов. — Но ты сам — Ангел своей собственной боли, — она сделала шаг к нему, и класс начал рассыпаться. Парты взмыли в воздух, превращаясь в черных птиц. — Чтобы построить новое, ты должен признать старое. Не как кошмар, а как часть себя. Расскажи мне, Синдзи... расскажи мне о том дне, когда ты решил, что мир должен исчезнуть. ​Синдзи опустился на колени. Образы начали вспыхивать перед ним с частотой стробоскопа. ​— Я стоял на пляже... небо было красным. Аска лежала рядом. Я ненавидел её за то, что она знала, какой я жалкий. Я ненавидел её за то, что она была живой, когда я чувствовал себя мертвым. Я сжал руки на её шее... ​— И что ты почувствовал? — Рей наклонилась к нему, её лицо было в сантиметре от его лица. — Я почувствовал её тепло, — Синдзи всхлипнул. — Она не сопротивлялась. Она просто погладила меня по щеке. И в этот момент я понял, что я совершил самую страшную ошибку. Я хотел близости, но когда я её получил, я попытался её убить, потому что испугался, что она увидит мою пустоту. ​Рей коснулась его лба. Её пальцы были холодными, как лед из глубокого космоса. — Ничего, ты выбрал небытие, потому что оно не судит. Но небытие — это тоже суд. Это самый долгий суд в истории вселенной. ​Мир вокруг них внезапно замер. Чернильный океан внизу перестал волноваться, превратившись в зеркало. В этом зеркале Синдзи увидел не себя, а гигантское белое существо, парящее в пустоте — Лилит. Её лицо было его лицом, её руки — руками Рей. ​— Это длится уже миллионы лет, Синдзи, — прошептала Рей. — Твой разум просто защищает тебя, дробя вечность на короткие вспышки воспоминаний. Ты думаешь, что мы говорим сейчас? Нет. Этот разговор длится уже целую эпоху. Каждое твоё слово преломляется в пустоте тысячи лет. Ты — глашатай собственной гибели, запертый в комнате без дверей. ​Синдзи поднял голову. Его лицо было искажено гримасой осознания. — Значит, я никогда не выберусь? — Выберешься. Когда перестанешь строить эти башни из мусора. Когда перестанешь прятаться за призраками Хикари и Тодзи. ​Внезапно раздался грохот. Одно из окон класса разбилось, и внутрь ворвался поток ледяной воды. Но это была не вода — это была чистая вода, с привкусом какого-то химического состава, в реальноц жизни который погубил бы Синдзи за минуту. Она заполняла комнату, поднимаясь до уровня колен, бедер. ​— Мисато! — закричал Синдзи, чувствуя, как холод сковывает его легкие. — Её здесь нет, — Рей уже уходила вглубь коридора, который снова возник на месте класса. — Здесь только ты и то, что ты отказываешься простить. ​Вода поднялась до подбородка. Синдзи отчаянно забил руками по поверхности, пытаясь ухватиться за уплывающую парту. В этом хаосе он увидел фотографию, плавающую рядом. На ней были они все — Аска, Рей, Тодзи, Кэнсуке... Они улыбались. Это был единственный момент счастья, который он помнил, и он был таким хрупким, что казался ложью. ​— Я не хочу забывать! — закричал он, захлебываясь. — Тогда живи в этом, — донеслось эхо голоса Рей. — Живи в этом вечно. ​Мир окончательно схлопнулся в одну точку. Свет погас. Синдзи почувствовал, как его снова выбрасывает в холодную, бесконечную тьму, где нет даже школы. Есть только он и его память, которая начала медленно, слой за слоем, превращаться в камень. ​Он погрузился в глубокий сон, который должен был продлиться еще несколько миллионов лет, прежде чем он снова увидит свет.