сон

Диван прогибается под весом мнений и кучи всякого, что собрано в одну упаковку – Нейн не обращает на это внимание, растягивается и хрустит суставами, потому что после долгой уборки между ними застоялись усталость и запах разведённого с водой кондиционера для одежды, которым провоняли полы в доме. — Фильм выбираю и включаю я, — замечает Мэрилин, для устойчивости собственных слов придвигая ноутбук к себе, на что он мычит лишь по-старчески громче. — Мы будем смотреть «Марго знает как их звать» и, нет, Нейн, заткни варежку, потому что возражения я не принимаю. Мы. Смотрим. Марго. — Да больно надо было. Главное, чтобы скучно не было. Приставленный ближе к дивану стул не очень надёжен и грозит упасть с ноутбуком вместе, если кто-то из двоих дернет ногой во время битвы щекоткой. Нейн языком катает по деснам, а Мэрилин аккуратно расставляет банки с соком и попкорном на полу, рядом, у ног, так, чтобы можно было их быстро взять или опрокинуть одним неверным движением. Газировка в протесте булькает и шипит, а затем тонет в звуке глотания, похороненная в чужом животе и дающая о себе знать отрыжкой или царапанием носа изнутри. — Скучно не будет, — заверяет так, как обычно заверяют только шарлатаны у автостанций с обвешенными амулетами руками, — Кейти сказала, что этот фильм её – самый любимый, и что она его нам настоятельно советует глянуть. — Кейти-то? У неё вкус хуже, чем у меня или тебя, а ты готова довериться её мнению и испортить наш вечер? — Не злословь за спиной. — Это называется констатировать факты и говорить правду. Она... Нейн никто не слушает, потому что начинается фильм, утягивающий фокус внимания к себе. Она ворчит тяжкими вздохами про сестёр, «не знающих, как жить и на чьё мнение тратить свою жизнь», прежде чем умолкнуть. Нейн ворчит часто, но никогда не долго. Первые минуты идут о поцелуе с языком, ярких неоновых вывесках и переулке, пригодном для долгой бездомной жизни. — Мерзость, — выносит вердикт Нейн. — Мерзость, — соглашается Мэрилин, хлопая по чёрным пальцам, тянущимся к ноутбуку. — Убери руки, мы досмотрим фильм до конца. Нет ничего хуже скучного фильма, обклеенного ярким макияжем, поцелуями без чистоты и главной героини, вычитавшей анекдоты с первого попавшегося сайта, спонсируемого чувством юмора деда, которого не навещают внуки, а кроме игр в карты в воскресенье вечером занятий для него больше нет, – и вовсе это сравнение не связано с их соседом. За окном ещё не вечер, облака плавают по небу, ведь у них нет забот в виде экзаменов, мыслей о будущей профессии и вынужденного времяпрепровождения с людьми, а дерево стучит в окно. Фильм теряется в скуке Нейн, ощущенияи сытости от съеденного попкорна и выпитой газировки, и дивана, так давно не казавшегося таким мягким. Хочется не спать, вовсе нет, но отдохнуть, прикрыть глаза и стать чем-нибудь мягким, как пластилин или слайм, и бесформенным. После генеральной уборки Нейн заслуживает отдыха. 1. Она видит всё или ничего, а иногда все одновременно. Здесь пахнет едва горелой овсянкой с мёдом за место сахара и малинового джема, а одежда на ощупь тонкая, словно на ней ничего вовсе нет. Волосы встают дыбом, растекаются по плечам и только потом становятся кучерявыми, как им и положено. — Нужно смешать клуб гербария с литром, — бубнит Мэрилин, одетая в короткие шорты и оверсайз кофту. Мэрилин никогда бы не надела короткие шорты, только если не перед сном, и это озадачивает больше, чем то, что она бормочет под нос. — если мы этого не сделаем, то что мы скажем родителям? Ой-ой-ой, им это точно не понравится... Нейн проглатывает замечание, что их можно не бояться ближайшие три дня, пока они гостят у тёти Бекки в соседнем городе. По вересковому полю ползли машины и автобусы, а в сиреневом цвете мелькали пшеничные колосья, длинно-яркие и качающиеся из стороны в сторону. Пальцы ухватились за один такой, потянули с силой, и в руках оказалась лебеда , на вкус напоминающая гранатовый газированный сок. Приятное спокойствие застряло в виске ватными палочками, мажущее по мозгу ватой. Всё здесь выглядело натуральным, может быть и естественным. — Я здесь уже была? — спрашивает вслух Нейн. — Каждый раз, когда закрываешь глаза, — отвечает Мэрилин. — Ты спишь, тупица. — Разве сны бывают такими? — Разве мир бывает таким? — Получается, бывает. На небе что-то неугомонно крутится, как слишком активный ребенок, и ярко светит, умудряясь не жечь, а мягко целовать. Так папа целовал их в ободранные колени, давно ещё, когда он казался сильным великаном, обмотанным чем-то невидимым, что держит на нём таинственность и желание задавать вопросы. Она идет вперед, по вересковому полю, но не чувствует их игривого касания и желания играть. Под ногами рельсы идут прямо, а после теряются в горизонте в сплошной розоватый-белый цвет с вставками – так краски мешаются между собой, когда она с кистью садится за альбом, чтобы вновь убедиться в своей бестолковости. Вот мимо проносится автобус, а за ним жёлтое такси с водителем, жующим жвачку Dirol с запахом мяты. Светофор беспорядочно подмигивает ей всеми цветами радуги, а все же Нейн понимает его и подмигивает в ответ. Он радуется, подмигивает ещё, но вот загорается красный, и она должна идти дальше. Должна, потому что так говорит вересковый мёд и DVD диски, как мох облепившие деревья вдалеке. Здесь все говорит, только по-разному, и чтобы их понять, нужно только прислушаться – слушать всегда трудно, и от этого понять каждого только труднее. Мэрилин вышагивает сзади с меню из кафетерия «Сытный лев», живущего возле их многоэтажного дома, и тычет в стакан, полный греческих мифов, которые она так ненавидит, и морщится. — Я думаю, нам нужно сюда, — указывает на плесневые вафли Нейн и сама же удивляется, ведь зачем роль точки Б отдавать им? Она не любит вафли. То есть, она любит вафли, но вовсе не из этого кафетерия, в углах которого ползают тараканы. А все же туда идти надо – кто-то разными голосами шепчет это из под камней и ржавых рельс, вылезая змеёй из-под обуви и не давая покоя. — Сюда? Слушай, Нейн, туда ведь далеко идти... — Нам нужно сюда, — с нажимом повторяет Нейн, в стиснутых зубах удерживая настрой. Зрачки Мэрилин покрыты матовой плёнкой, без блеска, смотрят в упор, прежде чем веки опускаются, словно засов. — Хорошо, — повторяет она. — Хорошо. Пошли туда. Нейн делает шаг вперёд, навстречу дуновению ветерка от вентилятора, и вот затем сидит на потёртом временем или другими пассажирами кресле, болтая ногами и локтем упираясь в мягкий, как слайм, бок Мэрилин. Её карие глаза скучающе смотрят в потолок, словно так и должно всё быть. Когда Нейн успела засекунду-то здесь оказаться? Впрочем, без разницы. Она сидит здесь, а куда делась плёнка воспоминаний, как она на остановке ждет трамвай и заходит в его нутро, неважно. Здесь и огромное светило лучами скользит по-другому, словно углами, а не всеобъемлюще, как обычно, и это грубовато скользит по коже, отчего волосы на руках встают дыбом и колют, как обратная сторона кошачьих усов. Пустой трамвай переполнен – Нейн не видит кем, но здесь несомненно есть другие, и ей приходится шептаться в ухо Мэрилин, чтобы никто не слышал их диалог. Они обсуждают, какие блины лучше, красные или всмятку, и Мэрилин правда думает, что первое в проигрыше. Какая наивность. За окном стая милых нечто бегает по обломкам здания, подбрасывает в воздух кошку и срывает с неба выкрученные лампочки. Она видит их впервые, но словно знает всю-ю-ю-ю жизнь, а история каждого как кусочки просмотренного фильма зудит в периферии сознания. Плющ ползёт по крыше троллейбуса, пытается объесть ноги, но после избегает, убедившись в их неаппетитности. Старые кресла обтянуты коричневой кожей, гладкой, рвущейся под пальцами, как натянутая перепонка, а стекла мутные, и высокие редкие колосья то и дело стучатся в них в любопытствующем желании заглянуть внутрь. — Кажется, платить за проезд нам нечем. — Внезапно заявляет Мэрилин, и это как щипок, вытягивающий из чего-то тягучего, похоже на мысли. Похожего. Она растерянно шарит по карманам джинс с пришитыми медузами, но находит разочаровывающее ничего. — А как же нам расплатиться? У тебя тоже ничего нет? — Было бы, я бы не говорила на эту тему, — она огрызается недовольно, поджимает губы, отрывисто выдыхает и вслух считает до десяти, загибая медленно пальцы, как старушка с ревматизмом. — Ты хорошо проверила карманы? Нейн только выворачивает их, и вновь лицо Мэрилин становится удручённым. — Папа говорит, что зайцы попадают в Ад. Да-а-а-а-а, вот так глупо довести себя до адского огня... Чтобы он сказал, узнав об этом? — Что он все равно нас любит? — Да ну тебя, Нейн, как можно любить грешника? Хороший вопрос, вот только ответа на него у неё не имеется. Да и откуда ему быть? Можно достать книгу с верхней полки и узнать ответ оттуда, но Нейн не хочет. Нет водителя или водительского кресла, нет руля, нет там ничего, кроме комнаты с распахнутой дверью из распухшей древесины. За комнатой комната-комната-комната-комната-комната, а потом тупик с выпирающей, зияющей дырой, словно чья-то лапа по неаккуратности вырвала кусок пространства*. «Подойди» – скрипели по окнам жёлтые вазы и ободранные обои, и что-то тянулось к трахее Нейн, но так и не дотянулось. Она дернула шеей, что-то в ушах лопнуло и стекло по шее, а взгляд вперился в метеорит, висящий вместо солнца. — Знаешь, а может, нам и не придётся платить, — замечает Нейн, а что-то тёплое течёт по шее и пачкает футболку. Страшно смотреть, что это. — Водителя ведь нет. — Да вот же он, — пихают её острым локтем в бок. — Сидит, сигарету курит. Нейн все еще кажется, что кто-то плохой пытается дотянуться до неё, и трахею от этого выкручивает как губку для мытья посуды. *** Автобус уехал давно, а снег ловит её за искрошившиеся рёбра, мягко и аккуратно. Нейн словно вывернули наизнанку и вытряхнули из автобуса прямиком с неба, сделав падающей звездой, не исполняющей желания. Все вокруг как каша, а она сидит на асфальте, жуя нижнюю губу и думая, где Мэрилин. Автобус остановился – Нейн не вышла из него за руку с ней – вот она висит вместе со вёздами, приклеенная футболкой к чёрному картону клеем – а теперь она одна. Ей нужно найти Мэрилин, им ведь пора, они торопятся, как будильник, к плесневым вафлям. Пальцы подправляют шарф, дёргают за концы, затягивая посильнее, и почему то кажется, что кости сжимаются и становятся в ней меньше. И шаги у неё маленькие, такие же, как мысли или планы на будущее. Всё большое, кроме неё. Лужа, ставшая льдом, трескается, и в кривом отражении Нейн видит детские щеки и большие глаза, похожие на пуговицы строгого пиджака её отца. Может, поэтому куртка ей больше надобного? Она подправляет скользкую ткань на плечах, дергает, прежде чем продолжить путь. В беседке сидит мужчина, скучающе переставляет карты, что-то шепотом говорит и вздыхает. Нейн боится к нему подходить лишь первые пять секунд – после появляется из воздуха уверенность, что её не тронут, и она смелым шагом идет навстречу к мужчине, не отрывающегося от своих карт, даже когда она располагается на скамейке напротив и, болтая ногами, смотрит на него. Это был Дедушка. Пальто на нём поношенное и изъеденное молью, словно его забыли в шкафу на долгие годы, шапка сидит косо, ведь он никогда их не надевал как положено, а на носе сидят очки в чёрной оправе – даже не сидя у него на коленях, как раньше бывало, Нейн видела горбинку на носу. Это его Мэрилин в детстве ударила наотмашь чем-то тяжёлым, но ничего, её он не винил, сам ведь виноват, что с ребенком сюсюкался. Дедушка такой же, как всегда, только немного другой, словно слепленный из не того пластилина или нарисованный не теми карандашами. Он как выцветшая фотография в новеньком фотоальбоме. А может, это был вовсе не он? Дедушка не любил карты и авторитетно говорил, утопая в кресле и прячась за газетой от всех: — Только безмозглые, старые пердуны на старости лет будут прожигать крохи жизни за этим. Я служил! Поднял семью на ноги! Вырастил достойных детей и жил честно! Кем я стану, когда перед смертью стану лудоманом?! А это версия дедушки сидела и играла в карты, словно забыв о честных детях, семье, вытянутой из нищеты, и собственном чувстве гордости. Во сне можно всё. — У тебя пальцы не трясутся, — Нейн не пытается скрыть удивления, открыто его вываливая на стол перед ними и ногами залезая на скамью, чтобы получше всё разглядеть. — Почему? Пальцы у него шустрые, как у фокусника или акробата, а карты в руках плавно двигаются так, как она ещё не видывала. Вот он разложит их на столе, аккуратно, ровно, а потом хитро подмигнёт, словно приглашая глянуть на государственную тайну, и принимается строить карточный домик. — А должны? — карточный домик растёт на глазах, большой и величавый, а дедушка ведёт себя и говорит так, словно не делает ничего поразительного. — Должны, конечно должны. Помнишь, как ты пытался открыть мне консерву и не смог из-за пальцев, а потом всё же смог, но порезался? Или как... — Это! — перебивает и с досадой машет рукой Дедушка, а Нейн обиженно хмурится и молочными зубами в фарш пережёвывает пренебрежительное «это!», — Здесь со мной такого не бывает. — Ну и ладно, — бурчит она, и почему-то вновь вспоминая, что она вообще-то опаздывает и куда-то пора. — А я пойду. Куда-то пора, куда-то далеко, но без Мэрилин не дойти, Мэрилин нужна как вторая голова, третья рука или нога – в голове запоздало проползает, что с такими сравнениями Мэрилин не «нужна», а мешает. Мэрилин должна быть тем, что есть, но больше нету. Мэрилин как правая рука – без нее нельзя нормально поесть и рисовать стрелки перед вечеринками. А ещё она наверняка ждёт её на четвёртом этаже у подъезда, ближе всего стоящего к левому началу двора. Вот лево, затем раз-два... Или это всё же право? В одной плоскости есть две стороны – как два конца мармеладного червяка. Один конец – право, другой конец – лево. Папа говорил так: — Сложи указательный и большой палец в букву «L», Нейн. — Его пальцы были шероховатыми, как мочалка, касаясь её кожи и помогая согнуть пальцы. — Где правильная буква L? Правильно, здесь. Получается, там и будет левая рука. Нейн ждёт, когда ей помогут сложить пальцы, но на улице большие хлопья снега, летающие в беспорядке по ветру, а сверху на неё глядит небо, похожее на экран телевизора во время помех. Ни живой души, кроме Дедушки в далеке, играющего в карты, и пальцы она складывает сама. Лево было с другой стороны, и ей приходится, спотыкаясь, бежать в другую сторону. Вороны сидят на проводах, похожих на лакрицу, качаются, каркают, а под скамьёй играет котёнок, похожий на измятую шапку вдалеке. Нейн тянет к нему руки, но не может потрогать – он... никакой. Здесь всё никакое, когда смотришь в упор и не моргаешь, словно веки кнопкой прокололи ко лбу; здесь все размытое, как если смотреть на мир с полиэтиленовым пакетом на голове, и на вкус как вода, разведённая с содой. А подъезды одинаковые. Вот у каждого ржавые заборы, низкие и похожие на тюремные решётки в миниатюре, голые кусты и качающиеся урны, которым больше не хочется копить в себе мусор. Нейн ходит между ними, петляет, делает круги и крутится вокруг своей оси, ведь так нужно, а подъезды все такие же одинаковые, словно вылезшие из-под языка принтера, и нет среди них того, у которого бы дверца была сломана, а вместо куста было крохотное дерево. Снег всё идет и покрывает собой землю, и теперь всё в полотенце, таком грязном и потёртом. Снежки похожи на скомканный творог или молочницу , и Нейн сидит на асфальте, хлюпая носом и глотая сопли, ведь подъезды все как один. — Тебя заждались, — замечает кто-то неприлично высокий. Он словно говорит, уткнувшись в подушку, и, не обернувшись к нему, Нейн не может понять, кто это, – но кто-то приятный, как конфеты с привкусом дешёвого кофе из автомата. Асфальт прогнулся и выпрямился, когда он сел, словно батут. Нейн взлетела в воздуха, поняла, какого это, – быть снежинкой, – не очень-то это и весело, – и вновь осела на пол. — А я потерялась. – Нейн шмыгнула носом, рукавом куртки вытирая его и размазывая по нему сопельки. В ответ Дедушка только промычал. — Знаешь, здесь все теряются. Чтобы не потеряться, нужно жить здесь. — Как ты? — Как я. Дедушка, наверное, поэтому и умер. Может, ему нравилось плутать между подъездами, смотреть на небо с помехами и лепить творожные снежки; его, может, и спина больше не мучила, и не кряхтел он по ночам, и массаж ему был не нужен, и шарфом обвязывать поясницу тоже не надо. Пальцы ведь не болят, значит, и спина не должна? — А мне не хочется здесь жить, — пробубнела Нейн. Ей совсем-совсем этого не хотелось. — Здесь все белое, грязно-белое, это мозолит глаза. — Это только здесь так, — заметил он, — в других местах бывает по-другому. И опять они замолчали. Кто-то громко бормотал, а кто – неясно, но кажется, он говорил с кем-то. Может, этим кто-то был некто из многоэтажного здания позади них двоих, который говорил с другом и вёл задушевные разговоры, не зная, что его слушают. Подслушивать не хорошо, но он ведь сам виноват, что говорит громко. Вины Нейн здесь нет. Дедушка встал, как фонарный столб, поправил очки и пальто, и Нейн оказалась у него на руках, как это было когда-то давно. — Пойдём вместе? Боюсь, ты заблудишься. От него пахло чем-то пыльным, книгами из сырого подвала и горько-крепким чёрным чаем, свежим, только заваренным; от него пахло разрезанным на кружочки апельсином с разрезами по краям, мятой долларовой купюрой и мятными жвачками с самой верхней кухонной полки. А ещё от него пахло ржавой ванной в перекошенной квартире. От него пахло её детством. Он был её детсвом, сшитый тонкой иголкой из её воспоминаний, а линзы очков поблескивали совсем так, как она это запомнила. Нейн вовсе не было грустно, было странно тепло, хотя должно быть холодно, ведь снег вокруг. Только щетина у него была другая, как у папы, и усы топорщились неправильно. А так это был её дедушка – сносная версия её дедушки. В темноте подъезда Нейн даже не замечала изъянов, хлопая его по спине, как в детстве, и говоря о чём-то текучем, как вода из-под крана. 2. Из недр квартиры слышно, как подрагивает неисправная стиралка и громко крутит барабан, угрожая всем, кто оспорит значимость её в этом доме. Марго отвратно поёт и корчится на камеру, глядя блестящими глазами на неё из ноутбука. Неприятное чувство – проснуться под подобные звуки. — Ты пропустила всё самое интересное. Нейн смотрит на Мэрилин не долго, не зная, что ответить, и пряча улыбку в глотке. Неморгающе смотрит на лампочку, одиноко висящую на потолке, не зная, спит ли она ещё, ведь всё вокруг в вате, – хотя на ощупь это не так – а глаза залиты мыльной пеной с плавающими обмылками . Мягкими ладонями проводит по лицу, стирая сон, застрявшую в уголках глаз как занозу, со свистом выдыхает и пытается вытянуть в гомоне фильма что-нибудь внятное, но получается мало что толкового. Либо фильм паршивый, либо она не проснулась – Нейн не решила. — Чего ты как овощ? — рука Мэрилин с громким хлопком ложится ей на спину, и раздражение от этого сглаживается только участием в её голосе. — Воды принести тебе? — Не стоит. Я просто... Не знаю... Послевкусие от сна странное. И приснилось мне что-то, а что? — А какая разница что именно приснилось? Ей снилось что-то приятное, щекочущее нервы своей пушистостью. Кажется, там были комнаты, много комнат, стоящих в кругу или друг за другом – и вдалеке была тёмная клякса. Были рельсы и творог. Или то был снег. А может всё вместе. Во сне что-то было, но какая разница, что именно, если ей это ничего не даст? Мэрилин права. Нейн давит на веки, заталкивая их внутрь, и только потом разлепляет. Мир больше не мыльный, да и фильм, кажется, стал внятнее.