Невидимый сын

Мито проснулась за минуту до будильника. Как всегда. Тело само знало — пора. Шесть утра, первый луч солнца пробивается через занавеску, птица на карнизе начинает свою утреннюю программу. Каждый день, без каких-либо исключений. Она не помнила, когда последний раз спала дольше шести. Мито села на кровать, потянулась — позвоночник хрустнул приятно, привычно — и опустила ноги на пол. Прохладный деревянный пол дома Намикадзе. Дом их был большим, светлым, с широкими окнами и высокими потолками. В нем пахло деревом, маминой стряпнёй и чуть-чуть — чернилами из папиного кабинета. Она любила этот дом. Любила просыпаться в нём, любила утренний свет, любила знать, что внизу мама уже гремит сковородкой и что-то напевает. Мито накинула домашний халат и вышла в коридор. Прошла мимо ванной, мимо папиного кабинета, мимо... Она замедлила шаг. Дверь в конце коридора. Комната Наруто. Закрыта. Конечно, тихо. Его же нет. Он в больнице. Мито стояла перед этой дверью три секунды. Потом пошла дальше, вниз по лестнице, на кухню, кушать. Три секунды — достаточно, чтобы подумать про своего брата. Большего и не надо. Кухня была тёплой и шумной — насколько может быть шумной кухня, в которой хозяйничает Узумаки Кушина. А хозяйничала она всегда так, будто готовила на роту шиноби, а не на семью из трёх... из двух с половиной человек. — Доброе утро, солнце! — Кушина обернулась от плиты, и её улыбка заполнила кухню, как свет заполняет комнату, когда распахивают шторы. Рыжие волосы — длинные, яркие, огненные — были собраны в хвост, но несколько прядей уже сбежали и падали на лицо. — Омлет или онигири? — Онигири, — Мито села за стол. — Мам, папа уже ушёл? — С пяти утра. Совет, потом встреча с делегацией из Суны, потом... — Кушина махнула рукой, — ...потом ещё что-то. Ты же знаешь папу. Мито знала. Намикадзе Минато, Четвёртый Хокаге, Жёлтая Молния Конохи, — был самым быстрым человеком в мире и при этом хронически не успевал на семейный ужин. Ирония, над которой Мито перестала смеяться примерно в восемь лет. Она жевала онигири и смотрела, как мама носится по кухне. Кушина была красивой. Не той красотой, которая в картинах и на обложках — живой, подвижной, шумной красотой. Красотой женщины, которая могла одной рукой нарезать овощи, а другой — запечатать демона-лиса. Хотя об этом, конечно, в семье не говорили. Не то чтобы это был секрет — просто тема, которую все обходили, как обходят лужу на дороге. Мито знала, что мама — джинчурики. Знала с девяти лет, когда случайно услышала разговор родителей поздно ночью. Они не объясняли, а она не спрашивала. Так было проще. — Мам. — М? — Как Наруто? Кушина не остановилась. Руки продолжали двигаться — убрать сковороду, протереть стол, поставить чайник. Но Мито заметила — заметила, потому что была наблюдательной, потому что была дочерью двух гениев — что между «убрать сковороду» и «протереть стол» была пауза. Крошечная, в полсекунды. Но была. — В порядке, Солнце. Я вчера к нему заходила, — Она солгала. — Говорит, что всё хорошо. Врачи говорят, через неделю выпишут. — Что случилось-то? — Ну... — Кушина вздохнула. Тот особенный вздох, который Мито слышала каждый раз, когда речь заходила о брате. Не раздражённый, не злой. Грустный. Привычно грустный. — Опять перестарался на тренировке. Его слабые каналы. Как обычно. Как обычно. Два слова, которые описывали жизнь её брата-близнеца. Как обычно — в больнице. Как обычно — сломался. Как обычно — никто не удивлён. — Мне зайти к нему? — спросила Мито, — Она всегда спрашивала, но знала ответ, который и хотела услышать. — Если хочешь, Солнце. Но у тебя сегодня занятия, а потом мы с тобой тренируемся, помнишь? Фуиндзюцу. — Это значит "нет". — Помню. Мито доела онигири. Допила чай. Поблагодарила маму. Встала. Надела форму Академии — синяя, с красным водоворотом Узумаки. Проверила сумку: тетради, карандаши, набор кунаев для практики. У двери обулась и вышла на улицу.

***

Утренняя Коноха встретила её солнцем, запахом свежего хлеба из пекарни на углу и шумом просыпающейся деревни. Мито любила это время — раннее утро, когда улицы ещё полупустые и можно идти не торопясь, слушая, как деревня оживает. Она шла по главной улице, и люди здоровались. Продавец овощей — «Доброе утро, Мито-чан!». Старушка из цветочного — «Как мама, малышка?». Патрульный с нашивкой полиции Учиха — кивок, сдержанный, учиховский. Мито улыбалась, кивала, отвечала. Её знали и любили. Дочь Хокаге, талантливая, яркая, рыжеволосая — копия матери, ум отца, будущее клана Узумаки и Намикадзе. Так говорили. Мито привыкла. Она свернула на улицу, ведущую к Академии, и прошла мимо района Учиха. Здесь было по-другому — тише и строже. Ухоженные дома с гербами в виде веера, высокие стены, ворота по голову, но всегда открытые, и как бы говорящие — «ты гость, помни об этом». Мито видела, как из ворот вышел мальчик её возраста. Волосы цвета темного ворона, ониксовые глаза, прямая спина, подбородок чуть вздёрнут. Учиха Саске. Он шёл в Академию той же дорогой, и Мито ускорила шаг, чтобы поравняться. — Доброе утро, Саске. — М. — Саске покосился на неё. Не улыбнулся — он вообще улыбался редко. Но кивнул, и это было максимумом дружелюбия, на который он был способен в семь утра. — Мито. Они шли рядом, молча. Это было привычно — они не были друзьями, но и не были врагами. Скорее — уважительные конкуренты. Лучшие в классе, оба из сильных семей, оба знали, что на выпускном будут бороться за звание лучшего ученика. — Сегодня спарринги, — сказал Саске. Не спросил — констатировал. — Знаю. — Ирука-сенсей обещал свободные пары. Без жребия. Мито посмотрела на Саске. Он смотрел вперёд, на дорогу, но уголок его рта чуть дрогнул. Для любого другого человека это было бы незаметно. Для Мито, которая сидела рядом с ним четыре года, — это была ухмылка. — Ты хочешь драться со мной? — спросила она прямо. — Не хочу. Просто — ты единственная, с кем интересно. Мито фыркнула. Это был комплимент — в стиле Саске, без нежностей и милости. — Договорились.

***

Академия стояла на холме — большое здание из светлого камня, с широким двором и тренировочным полем позади. Мито поднялась по ступеням, прошла через вестибюль, кивнула дежурному чунину и вошла в класс. Знакомый шум: Киба что-то кричал Шино через весь класс, Акамару тявкал, Ино и Сакура спорили о чём-то у окна (наверняка о Саске), Чоджи хрустел чипсами, Шикамару лежал, положив голову на парту — спал или притворялся. Хината сидела на своём месте тихо, как мышка. Мито села за свою парту — вторая слева, третий ряд. Слева уселся Саске. Справа — пустое место. Место Наруто. Она положила сумку и посмотрела на этот пустой стул. Деревянный, с чуть потёртым сиденьем. На спинке — едва заметная царапина. Больше ничего. Никаких следов, никаких личных вещей, никаких рисунков на парте. Наруто не оставлял следов. Он приходил, сидел тихо, уходил тихо. Как призрак. Мито поймала себя на мысли: она не помнила, когда последний раз разговаривала с братом. По-настоящему разговаривала, а не обменивалась вежливыми «доброе утро» и «спокойной ночи» в коридоре. Неделю назад? Месяц? Она не помнила. И от этого «не помнила» ей стало нехорошо — не стыдно, нет, скорее... тревожно. Как будто она забыла что-то важное и никак не могла вспомнить, что именно. Ирука-сенсей вошёл ровно в восемь. Подтянутый, улыбчивый, с шрамом через переносицу, который он носил как знак отличия. — Доброе утро, класс. Итак, до выпускного экзамена — один месяц. Сегодня — теория утром, спарринги после обеда. Свободные пары — выбирайте соперника сами. Показывайте, чему научились. Киба немедленно ткнул пальцем в Шино: — Я вызываю тебя, жукомен! Шино поправил очки и ничего не сказал. Что, в его случае, было согласием. Ино и Сакура переглянулись — и обе посмотрели на Саске. Саске не заметил. Шикамару поднял голову с парты, посмотрел на Ируку мутным взглядом и положил голову обратно. — Ирука-сенсей, — подал голос Чоджи. — А Наруто? Его опять нет. Тишина. Короткая, почти незаметная — но Мито её почувствовала. Каждый раз, когда в классе упоминали Наруто, возникала эта пауза. Не неловкая, не сочувственная. Просто — пустая. Как если бы кто-то упомянул погоду: все слышали, никто не отреагировал. — Намикадзе Наруто в больнице, — сказал Ирука спокойно. — Он вернётся к экзамену. Не волнуйтесь. Никто не волновался. Мито это видела. Киба пожал плечами, Ино вернулась к разговору с Сакурой, Чоджи — к чипсам. Только Хината — маленькая, тихая Хината с белыми глазами Хьюга — на секунду опустила взгляд. И всё.

***

Утро прошло в теории. Ирука рассказывал о формировании команд генинов — три человека плюс джонин-наставник, принципы комплектования, задачи. Мито слушала внимательно, делала пометки. Она хотела попасть в хорошую команду. Хотела джонина-наставника, который будет учить по-настоящему, а не гонять на миссиях ранга D по огородам. Мельком подумала: а Наруто? Его тоже распределят в команду? С его уровнем — с его каналами, с его оценками — как он пройдёт выпускной? И что будет, если не пройдёт? Она отогнала мысль. Это было не её дело. Не её проблема. Ей нужно было думать о своём выпускном, о своей команде, о своём будущем.

***

После обеда — тренировочное поле. Солнце стояло высоко, воздух пах пылью и свежескошенной травой. Ирука вывел класс на площадку и объявил правила: тайдзюцу, никакого оружия, никаких техник. Чистый рукопашный бой. До первого чистого попадания или до сдачи. Первая пара — Киба и Шино. Киба атаковал шумно, размашисто, с Акамару в волосах. Шино уклонялся спокойно, методично, как будто решал математическую задачу. Кибу достал его локтем по рёбрам — Шино ответил точным тычком в солнечное сплетение. Ирука остановил бой — ничья. Вторая пара — Ино и Сакура. Мито не смотрела. Она разминалась — перекаты, растяжка, тени ударов в воздух. Тело слушалось идеально. Мышцы — в тонусе, рефлексы — острые. Четыре года тренировок с мамой, плюс Академия, плюс собственные занятия по утрам. Мито знала своё тело, знала его пределы и знала, как далеко может их раздвинуть. Третья пара. — Намикадзе Мито и Учиха Саске, — объявил Ирука. — Если хотите. Саске уже стоял на площадке. Руки в карманах, взгляд спокойный. Ждал. Мито вышла на площадку. Встала напротив. Два метра между ними. Ирука поднял руку. Тишина. Класс замолчал — когда Мито и Саске дрались, замолкали все. Это было лучшее шоу в Академии. Два лучших ученика, две разные школы боя. Мито знала, как Саске дерётся. Быстрый, техничный, экономный. Ни одного лишнего движения. Учиха-стиль: перехват, контратака, удар в момент слабости. Он никогда не атаковал первым — выжидал, читал, ловил ошибку. Терпеливый, как кошка перед мышиной норой. Мито дралась иначе. Мама учила её Узумаки-стилю — текучему, непредсказуемому, построенному на обманных движениях и смене ритма. Не ждать — навязывать. Не подстраиваться — заставлять подстраиваться. Ирука опустил руку. Мито двинулась первой. Как всегда. Короткий рывок вперёд — не прямой, а чуть по дуге, сбивая Саске угол обзора. Удар правой — обманка, на самом деле она целила левой, снизу, в печень. Саске сдвинулся — ровно на столько, чтобы удар прошёл мимо. Экономно, точно, без суеты. Контратака — его ладонь метнулась к её плечу. Мито нырнула, пропустив руку над головой, и ударила коленом вверх. Саске заблокировал бедром — жёстко, она почувствовала удар до кости. Отскочила на шаг. Первый размен — ничья. Оба целы, оба оценивают. — Ты стала быстрее, — сказал Саске. Не комплимент — наблюдение. — А ты — нет, — ответила Мито. Тень улыбки на его лице. Мито атаковала снова — серия из трёх ударов, быстрых, хлёстких. Кулак-кулак-локоть. Саске блокировал первый, уклонился от второго, третий — локоть — поймал на предплечье и провернул, пытаясь поймать её руку в захват. Мито выкрутилась — мамина школа, Узумаки не держатся на одном месте, Узумаки текут, как вода. Саске перешёл в атаку. Впервые за бой — атаковал первым, и Мито поняла: он проверял. Всё это время — проверял, на что она способна. А теперь — включился. Удар был быстрым. Очень быстрым. Мито успела подставить блок, но сила удара протащила её по площадке на полметра. Пятки вспахали пыль. Руки загудели. Он стал сильнее. За последний месяц — заметно сильнее. Второй удар — нога, подсечка. Мито подпрыгнула, пропуская ногу под собой, и в воздухе развернулась, ударив пяткой в голову. Саске поднял руку — блок, жёсткий, идеальный. Отбросил её ногу в сторону. Мито приземлилась криво, потеряв на секунду равновесие. Секунда — это вечность в бою. Саске был уже рядом. Ладонь на её плече — толчок, резкий, мощный. Мито полетела назад, перекатилась по земле и вскочила — но Саске уже стоял на расстоянии удара, рука занесена, и она видела: чистое попадание, если он закончит движение. Он не закончил. Замер с занесённым кулаком. Смотрел на неё. — Моя победа, — сказал спокойно. Мито тяжело дышала. Пыль на щеке, коленка содрана, руки гудят. Саске стоял — едва вспотевший, едва дышащий чуть тяжелее обычного. — Твоя, — признала она. Ирука кивнул: — Победа — Учиха Саске. Отличный бой, оба. Класс загудел. Ино и Сакура что-то кричали — Мито не слушала. Она смотрела на Саске, и в ней боролись два чувства. Первое — злость, обычная, спортивная: она проиграла, и это было обидно. Второе — уважение. Он был хорош. Он был чертовски хорош, и он стал лучше с прошлого раза, и это означало, что ей тоже нужно стать лучше. Саске протянул руку. Мито взяла — он помог ей встать. Крепкое рукопожатие, короткое, деловое. — В следующий раз, — сказала Мито. — Жду, — ответил Саске. И ушёл. Руки в карманах, спина прямая. Мито смотрела ему вслед и думала, что Учиха Саске — самый раздражающий, самый талантливый и самый честный соперник, который у неё когда-либо был.

***

После спаррингов — домой. Мито шла по улице, и плечо, в которое Саске толкнул её, ныло приятно. Боевая боль — чистая, понятная, заслуженная. Не то что... Не то что боль Наруто. Его боль была другой — бессмысленной, безнадёжной, повторяющейся. Переломы от техник, которые он не мог выполнить. Каналы, которые рвались снова и снова. Больничные палаты, белые потолки, равнодушные медсёстры. Мито остановилась. Она стояла на перекрёстке — налево дом, направо больница. Солнце клонилось к закату, тени стали длинными. Она думала о Наруто. О том, каким он был раньше — маленьким, тихим, с огромными голубыми глазами, которые всегда смотрели так, будто просили прощения за то, что он существует. Он не был таким всегда. Мито помнила — смутно, как сон — что в четыре года он смеялся громко, бегал по дому, тянул маму за волосы и требовал внимания. А потом... потом стало понятно, что у него проблемы с чакрой. Что он не может делать то, что может она. И всё постепенно, незаметно, как вода уходит в песок, изменилось. Родители не бросили его. Нет. Они бы никогда. Просто... Мито росла, и ей нужно было больше внимания, больше тренировок, больше времени. А Наруто... Наруто не рос. Наруто оставался на месте, а потом — откатывался назад. И каждый раз, когда мама пыталась его учить, он ломался. И маме было больно. И папе было больно. И все решили, что лучше не давить. Не давить. Не трогать. Не замечать. Мито знала, что это неправильно. Знала — где-то глубоко, в той части себя, которую она не любила слушать, потому что эта часть говорила неудобные вещи. Говорила: ты виновата. Ты позволила ему исчезнуть. Ты позволила ему стать невидимым, потому что так было удобнее. Она стояла на перекрёстке и смотрела направо. Больница. Окна горели вечерним светом. Зайти? Что она скажет? «Привет, братик. Как дела? Извини, что я чемпион Академии, а ты — нет. Извини, что мама тренирует меня, а не тебя. Извини, что я живу полной жизнью, а ты лежишь с переломами в пустой палате, и я даже не знаю, какая у тебя любимая еда»? Мито не знала, какая у Наруто любимая еда. Они жили в одном доме двенадцать лет, и она не знала. Она стояла ещё десять секунд. Потом повернула налево. Домой.

***

Тренировка с мамой — на заднем дворе дома, который был оборудован как полноценная площадка. Мишени, столбы для тайдзюцу, стол для фуиндзюцу с кистями, тушью и свитками. Кушина учила дочь основам печатей Узумаки — базовые элементы, структура, принципы наложения. У Мито получалось. Линии ложились ровно, чакра текла через кисть гладко и послушно. Печать активировалась с первой попытки — не идеально, но работала. — Умница! — Кушина светилась. Буквально — её лицо, её глаза, вся она сияла той особенной материнской гордостью, которую невозможно подделать. — Ты прирождённая Узумаки, Мито. У тебя талант к печатям, как у бабушки. — Бабушки Мито? — уточнила Мито. Её назвали в честь Узумаки Мито, жены Первого Хокаге. — Ага! — Кушина подмигнула. — Она была лучшей мастерицей фуиндзюцу в истории клана. И ты будешь. Мито улыбнулась. Ей нравилось это — нравилось чувствовать, что она продолжает линию. Что она — часть чего-то большого, древнего, важного. Что её имя — не просто имя, а обещание. И тут же — как зуд, как заноза — мысль: а Наруто? Он тоже Узумаки. Тоже часть линии. Но его не учат печатям. Его вообще ничему не учат. — Мам. — Да, солнце? — А почему ты не учишь Наруто? Кушина не остановилась. Продолжала убирать кисти, свёртывать свитки, вытирать стол. Но Мито заметила — заметила снова, как утром — паузу. Полсекунды. Заминку. — Мито... — Кушина вздохнула. — Ты же знаешь. У Наруто проблемы с каналами. Серьёзные проблемы. Я пробовала, правда. Несколько раз. Но каждый раз, когда он пытается работать с чакрой через кисть, каналы перегружаются, и ему становится плохо. Это как... — Как учить рыбу летать, — закончила Мито. — Ты уже говорила. — Потому что это правда, солнце. Мне больно на это смотреть. Ему — ещё больнее. Мы с папой решили, что лучше дать ему найти свой путь. Не через шиноби. — А он хочет быть шиноби. Кушина замерла. Посмотрела на дочь — внимательно, удивлённо. Как будто увидела что-то, чего не ожидала. — Мито... — Он ходит на тренировочное поле. Каждый день. Один. Ломает себе руки, лечится, идёт снова. Если бы он не хотел — он бы давно перестал. Тишина. Кушина стояла со свитком в руке, и на секунду — на одну секунду — Мито увидела на мамином лице выражение, которого раньше не видела. Не грусть, не усталость. Вину. Потом оно исчезло. Кушина улыбнулась — мягко, привычно, как включают свет. — Ты права, солнце. Может, я зайду к нему завтра. Поговорю. Может, мы что-нибудь придумаем. Мито кивнула. Не стала спрашивать — «может» или «точно»? Она знала маму. «Может» у Кушины означало «я об этом подумаю, а потом забуду, потому что будет тренировка, и миссия, и совещание, и ужин, и завтра будет новый день, и Наруто снова окажется в конце списка». Не со зла. Не нарочно. Просто — так устроена жизнь, когда один ребёнок сияет, а другой — гаснет. Все тянутся к свету. Это нормально. Это естественно. Это — чудовищно.

***

Вечер. Мито в своей комнате. Большая комната, светлая, с книжной полкой, с плакатами Цунаде , с мягкой кроватью. Форма Академии аккуратно повешена на стул. Завтра — новый день, новые занятия, новые тренировки. Она сидела у окна и смотрела на деревню. Крыши, огни, далёкий силуэт башни Хокаге. Где-то там — папа, за очередным совещанием. Где-то — мама, наверное, в душе или на кухне. Где-то — Наруто, в палате, один. Мито подумала о спарринге с Саске. О его точных ударах, о его спокойствии, о его «моя». Подумала о том, что хочет стать сильнее. Подумала о команде генинов, о джонине-наставнике, о миссиях. И подумала о пустом стуле в классе. О тетрадях с неуверенным почерком. О мальчике, который каждый раз возвращался и каждый раз ломался. Её брат-близнец. Половина одного целого. Человек, с которым она разделила утробу матери, — и которого она не знала. Совсем. Мито встала. Подошла к двери. Вышла в коридор. Дошла до конца — до двери Наруто. Постояла. Потом открыла. Комната была маленькой. Намного меньше, чем её. Кровать, стол, стул. Шкаф. Ни плакатов, ни книг на полке — полка была, но пустая. На столе — тетрадка. Мито подошла, открыла. Почерк — детский, крупный, неуверенный. Записи — попытки разобрать базовые техники. Рядом с каждой — пометки: «не получилось», «больно», «попробовать по-другому». Перечёркнутые схемы, нарисованные заново, снова перечёркнутые. На последней заполненной странице — одна строка, написанная мелко, в самом низу: «Может, все правы. Может, мне не стоит быть шиноби.» А ниже, другим почерком — уверенным, ровным, совсем не детским — одно слово: «Стоит.» Мито уставилась на это слово. Она не узнавала почерк. Не Наруто — точно. Слишком уверенный, слишком спокойный. Кто это написал? Когда? Она закрыла тетрадь. Положила на место. Вышла из комнаты. Закрыла дверь. Вернулась к себе. Легла в кровать. Смотрела в потолок. Завтра она зайдёт к нему в больницу. Точно зайдёт. Не «может» — точно. С этой мыслью Намикадзе Мито заснула. А в больнице, двумя кварталами южнее, её брат-близнец лежал с открытыми глазами, гонял чакру по правой руке и думал о вещах, о которых двенадцатилетние мальчики думать не должны.