Змей

Прошла неделя. Семь дней миссий ранга D. Покрасить забор. Выгулять собак. Собрать мусор у реки. Поймать кота — трижды одного и того же, проклятого кота Тору, который убегал от жены даймё с регулярностью природного явления. Узумаки не знал, сколько нужно пережить жизней, ЧТОБЫ стать профессионалом в ловле засранца. Дополнительно к зоопарку, Наруто красил, гулял, собирал и ловил. Без жалоб, без нытья. В его прошлой жизни он орал бы на весь кабинет Хокаге: «Дайте нормальную миссию! Мы шиноби, а не уборщики!» Сейчас — молчал. Работал. Наблюдал. За командой. За Обито, который на каждой миссии — даже на самой дурацкой — находил момент для урока. «Смотри, как двигаются люди на рынке. Читай толпу. Это пригодится.» За Мито, которая после колокольчиков стала другой — тише, внимательнее к нему. За Сакурой, которая всё ещё не смотрела ему в глаза. За Саске, который молчал, выполнял задания с механической точностью и смотрел мимо всех, как будто видел что-то за горизонтом. Вечерами — тренировки. Каналы росли. Каждый день: чуть шире, чуть свободнее. Левая рука дошла до сорока пяти процентов. Правая — семьдесят. Резервуар Узумаки — Курама говорил, что чувствует его всё ближе. Как стену, которая становится тоньше, и за ней — вода. Много воды. Скоро.

***

Башня Хокаге. Полдень. Команда семь стояла в приёмной, ожидая очереди сдать отчёт. Миссия — покраска ограды вокруг складов снабжения. Выполнена. Скучно, чисто, быстро. Обито стоял у стены, листая маленькую оранжевую книжку. Сакура ёрзала. Мито стояла ровно, терпеливо. Саске — у окна, как обычно. Дверь кабинета Хокаге открылась. Вышел Минато — в белом плаще, с папкой. А за ним — человек. Наруто увидел его — и мир стал тише. Высокий. Худой. Длинные чёрные волосы, прямые, блестящие, как мокрый шёлк, падающие на плечи и ниже. Бледное лицо — вытянутое, с острыми чертами, с кожей, которая казалась фарфоровой, как у куклы. Жёлтые глаза. Вертикальные зрачки. Тонкие губы, изогнутые в вечной полуулыбке, от которой по спине ползло что-то холодное и древнее. Орочимару. Не из сна. Не из кошмара про лабораторию. Живой, настоящий, из плоти и крови, в стандартной форме Конохи с нашивкой советника на рукаве. Он стоял рядом с Минато — рядом с его отцом — и держал папку документов. Они обсуждали что-то вполголоса, и Минато кивал, и Орочимару улыбался, и со стороны это выглядело как два коллеги, два лидера, два человека, которые доверяют друг другу. Наруто почувствовал, как его тело отреагировало раньше разума. Мышцы напряглись. Пальцы сжались в кулаки. Дыхание — участилось, стало рваным. Рефлекс — не двенадцатилетний, а семнадцатилетний, из того мира, где Орочимару был врагом. Где он экспериментировал на людях. Где он пометил Саске проклятой печатью. Где он убил Третьего Хокаге. А ещё — рефлекс этого тела. Глубже, древнее. Тело шестилетнего мальчика, которое лежало на металлическом столе. Которое помнило ремни на запястьях и зеленоватый свет. Которое помнило голос — мягкий, бархатный: «Субъект номер шесть. Попытка четвёртая.» — Кит. Спокойно. Наруто сжал зубы. Спокойно. Маска. Лицо. Контроль. Рядом — Наруто почувствовал это периферийным зрением — Саске замер. Полностью, абсолютно неподвижно. Как камень. Только глаза — тёмные глаза, направленные на Орочимару — стали на секунду другими. Острее. Опаснее. В них мелькнул отблеск чего-то красного. И погас. Шаринган, который рвался наружу — и был задавлен. Контроль Учихи. Железный, безупречный. Обито закрыл книжку. Выпрямился. И — поклонился. Коротко, уважительно. — Орочимару-сама. «Сама.» Обито назвал его «сама». Учиха Обито, джонин, один из сильнейших шиноби деревни — поклонился Орочимару и назвал его «сама». Орочимару улыбнулся. Тонкая, змеиная улыбка — Наруто знал её. Она не изменилась. В любом мире — та же. — А, Обито-кун. Новая команда? — Жёлтые глаза скользнули по генинам. По Сакуре — мимо. По Мито — задержались на секунду. По Саске — чуть дольше. По Наруто — Остановились. — Наруто-кун, — произнёс Орочимару. Голос мягкий, бархатный, как шёлк по коже. — Как здоровье? Я слышал, ты сдал выпускной. Молодец. Наруто улыбнулся. Тихо, вежливо, по-детски. — Спасибо, Орочимару-сама. Два слова. Пять слогов. Каждый — как стекло во рту. Орочимару кивнул, повернулся к Минато, и они ушли по коридору — обсуждая что-то вполголоса, два взрослых человека, два лидера деревни. Наруто стоял и смотрел им вслед. И Курама — молчал. Весь разговор — молчал. Ни слова.

***

На улице команда разошлась. Обито исчез первым — Шуншин, листья, «до завтра». Сакура убежала домой. Саске — кивнул и ушёл в сторону района Учиха. Остались Наруто и Мито. Они шли по улице — рядом, как привыкли за эту неделю. — Домой? — спросила Мито. — Нет. Я в Ичираку. Хочу рамен. Мито посмотрела на него. Странно — чуть удивлённо. — Мама готовит ужин. — Знаю. Но хочу рамен. Иди без меня, Мито. Я скоро буду. Мито хотела что-то сказать — Наруто видел, как слова собрались у неё на губах. Но не сказала. Кивнула и пошла. После колокольчиков она перестала спорить с ним по мелочам. Не из уважения — из-за вины. Наруто это видел и не мешал. Вина пройдёт. Уважение — останется. Он свернул на боковую улицу. В сторону Ичираку, через рыночный квартал, мимо лавок, которые уже закрывались. И остановился. Не по своей воле. Что-то — не звук, не запах, не чакра — заставило его ноги встать. Инстинкт. Тот самый, который спасал ему жизнь десятки раз. Ощущение чужого взгляда на затылке, тяжёлое, как мокрая ткань. Наруто повернулся. Орочимару стоял в пяти метрах позади. Руки сложены на груди. Улыбка на месте. Жёлтые глаза — не мигают. Смотрят. Он стоял так, как будто был здесь всегда. Как будто вырос из тени, из камня, из самого воздуха. Вокруг — пустая улица. Лавки закрыты. Прохожих нет. Наруто не заметил, когда они исчезли. Может, сами ушли. Может, Орочимару их убрал — одним присутствием, одним запахом опасности, который люди чувствуют подсознательно, как животные чувствуют землетрясение. — Ку-ку-ку, — тихий, мурлычущий смех. Как кошка, которая урчит над пойманной мышью. — Наруто-кун. Мой мальчик. «Мой мальчик.» Два слова, от которых Наруто затошнило. Наруто молчал. Стоял, смотрел. Двенадцатилетнее тело — напряжено до звона. Каждая мышца. Каждый нерв. Руки — вдоль тела, но пальцы — готовы. К чему — он не знал. Кунай? Бесполезно. Техника? Какая — Буншин? Хенге? Бежать? Куда? От саннина не убежишь. Не в этом теле. — Что ты хочешь, Орочимару? — Голос Наруто. Ровный. Без суффикса, без «сама». Просто имя. Голое, как кунай. Орочимару поднял брови. Театрально, нарочито — как будто удивился. Но глаза — глаза не удивились. Глаза наблюдали. — Эй-эй. Разве можно так разговаривать с первым помощником твоего отца-Хокаге? — Голос шёлковый, ласковый. — Может, стоит наказать за такое неуважение? И — давление. Оно пришло мгновенно, как стена. Не чакра — нечто другое. Древнее, звериное, первобытное. Намерение убить. Чистое, концентрированное, направленное — как луч прожектора. Орочимару стоял в пяти метрах, улыбался и излучал смерть. Тело Наруто — двенадцатилетнее, слабое, с побитыми каналами — отреагировало мгновенно. Колени подогнулись. Дыхание перехватило. По спине потёк пот — холодный, ледяной. Инстинкт кричал одно: беги. Беги. Беги. На секунду — на одну секунду — Наруто увидел. Орочимару за столом. Зелёный свет. Ремни. Боль. «Субъект номер шесть.» Тело помнило. Двенадцатилетнее тело, которое лежало на этом столе, помнило — и кричало. А потом — как переключатель — включился другой Наруто. Не двенадцатилетний. Семнадцатилетний. Тот, кто стоял перед Мадарой. Тот, кто смотрел в лицо Кагуе. Тот, кто прошёл войну, потерял друзей, умер и вернулся. Тот, чья воля — не метафора, не красивое слово, а физическая сила, такая же реальная, как чакра. Колени выпрямились. Спина — распрямилась. Дыхание — выровнялось. Наруто стоял перед Орочимару и смотрел ему в глаза. В жёлтые, змеиные, нечеловеческие глаза. И давление — рассеялось. Не преодолённое — отброшенное. Воля Узумаки Наруто встала стеной, и намерение убить саннина разбилось об неё, как волна о скалу. Орочимару моргнул. Первый раз за весь разговор — моргнул. А потом Наруто сделал то, чего Орочимару не ожидал. Он ответил. Намерение убить — своё. Не чакра, не техника. Чистая воля, чистая злость, чистая готовность убить, вложенная в один взгляд. Семнадцать лет войны, боли, потерь — спрессованные в секунду и направленные в одну точку. В жёлтые глаза змеи. Орочимару расширил глаза. Чуть-чуть — на миллиметр. Жёлтые зрачки — сузились. Тело — длинное, худое, змеиное — качнулось назад. На полшага. На одну половину шага — первый помощник Хокаге, легенда шиноби, человек, перед которым генины падали в обморок от одного взгляда — отступил. От двенадцатилетнего мальчика. Секунда. Две. Наруто отвернулся. Спокойно, не торопясь. Как будто разговор закончен. — Занимайся своими делами, — сказал он. Голос ровный. Холодный. Чужой в этом детском теле. — Пока можешь. Теме. И пошёл. По улице, к Ичираку, не оглядываясь. Спина прямая. Шаг ровный. Руки — не дрожат. Не дрожат, потому что он не позволяет. За спиной — смех. Тихий, мурлычущий, змеиный. — Ку-ку-ку. Как интересно. Как... интересно. Орочимару стоял на пустой улице и смотрел вслед мальчику, который только что выдержал его намерение убить. Двенадцатилетний. С разрушенными каналами. «Субъект номер шесть», бесполезный, списанный. Жёлтые глаза сузились. — А каналы-то стали сильно лучше, — произнёс он тихо, задумчиво, сам себе. — Значительно лучше. Фактор регенерации Узумаки? Или что-то другое? Он наклонил голову. Длинные волосы скользнули по плечу. — В таком случае... нужно продолжить опыты. Результаты могут быть... перспективными. Он улыбнулся. И растворился в тени, как будто его и не было.

***

Район Учиха. Дом Фугаку. Пару минут назад. Саске вошёл тихо. Привычка — снять обувь бесшумно, скользнуть в коридор, не привлекая внимания. В другой жизни бесшумность была вопросом выживания. Здесь — просто осталась. Как шрам, которого не видно, но который чувствуешь, когда меняется погода. Дом Учиха. Большой, старый, с тёмным деревом и запахом благовоний. Дом, в котором жили поколения Учиха — и в котором, в другом мире, все они умерли за одну ночь. Саске ходил по этим коридорам уже две недели и каждый раз — каждый — ловил себя на ощущении, что стены вот-вот окрасятся красным. Не окрашивались. Стены были чистыми. На них висели фотографии. Семейные. Живые. Из гостиной — голоса. Громкие. Злые. Саске остановился, не дойдя до двери трёх шагов. Прижался к стене. Прислушался. Крик. Для Учиха, которые контролировали всё, включая громкость, — это было равносильно истерике. Отец Фугаку. Голос — низкий, жёсткий, чеканный. Голос главы клана, который привык, что его слушают. — ...Вторую неделю. Вторую неделю, Микото. И ничего. Ни расследования, ни ответа, ни извинений. Мой сын — мой сын! — был найден с кунаем в груди, и Хокаге говорит «нет доказательств». Голос матери. Микото. Тише, но не менее твёрдый. — Минато-сама делает то, что может. Дипломатия... — Дипломатия! — Фугаку почти кричал. Почти — он был Учиха, он не кричал. Но его голос звенел. — Кумогакуре послали убийцу за моим сыном. За сыном главы клана Учиха. И нам говорят — терпите. Нет доказательств. Сохраняйте спокойствие. Три года мира, видите ли. А что наш мир? Что мир клана? — Фугаку... — Совет клана требует действий. Я — требую действий. Но Хокаге... — пауза. — Хокаге предпочитает не ссориться с Райкаге. Наш сын — разменная монета в его политике мира. Тишина. Тяжёлая. — Ты несправедлив, — сказала Микото. — Минато-сама не... — Я справедлив. Именно я — справедлив. Клан Учиха защищает эту деревню уже четыре поколения. Мы — полиция. Мы — стена между хаосом и порядком. И когда бьют по нашим — деревня должна бить в ответ. А не прятаться за дипломатией. Шаги. Фугаку ходил по комнате. Микото молчала. — Старейшины уже шепчутся, — продолжил Фугаку. Голос стал тише. Опаснее. — Говорят, что Хокаге слаб. Что Учиха для него — инструмент, а не союзник. Что если бы кунай из Кумо нашли в груди Намикадзе Наруто — реакция была бы другой. — Фугаку! — голос Микото — резкий, предупреждающий. — Я не согласен с ними. Пока. Но я не могу вечно держать крышку на кипящем котле, Микото. Рано или поздно — закипит. Саске стоял в коридоре и слушал. Лицо — неподвижное. Руки — вдоль тела. Он слышал каждое слово и складывал в голове, как складывают оружие на столе перед миссией. Факт за фактом. Кунай из Кумо — в его груди. Он не помнил, как это произошло. Просыпался на поляне, с раной, которая затягивалась. Может быть, кто-то действительно пытался его убить. Здесь. В этом мире. Не из-за того, кем он был в прошлом — из-за того, кем он был здесь. Сыном главы клана Учиха. Политика. Кланы. Конфликт. Другой мир — те же проблемы. В его прошлой жизни конфликт между кланом и деревней привёл к резне. Здесь — резни не было. Но котёл кипел. Те же ингредиенты, другая температура. — Саске? Он повернулся. Итачи стояла в конце коридора. Домашняя одежда, волосы распущены. Она смотрела на него — спокойно, мягко, с тем выражением, которое он никак не мог привыкнуть видеть на этом лице. На лице Итачи. Без боли. Без вины. Без крови. — Пойдём прогуляемся, — сказала она. Не спросила — предложила. Тоном человека, который знает, что младший брат стоял в коридоре и слушал. Саске кивнул.

***

Они шли по улице. Район Учиха вечером — тихий, домашний. Фонари горели тёплым жёлтым светом, отбрасывая мягкие тени на каменные дорожки. Из окон — запахи ужинов: жареная рыба, рис, мисо. Где-то играли дети — визг, смех, топот маленьких ног. Далёкий звон — кто-то мыл посуду. Мирная картинка. Открытка из жизни, которой у Саске никогда не было. В его мире эти улицы были пусты. Эти дома — заколочены. Эти фонари — погашены навсегда. Здесь — горели. Здесь — жили. Каждый вечер, проходя по этим улицам, Саске чувствовал одно и то же: благодарность и боль одновременно. Благодарность — что они живы. Боль — что в другом мире он не смог их спасти. Что в другом мире он убил единственного человека, который пожертвовал всем ради него. И узнал правду только после. Они шли молча. Итачи — рядом, полшага впереди. Привычка старшей сестры — идти чуть впереди, прикрывая. Она делала это неосознанно, Саске был уверен. Просто — тело помнило, что младшего нужно защищать. Даже на мирной улице. Даже от ничего. Саске шёл, руки в карманах, и думал. О Фугаку. Об отце, который кипел от злости за закрытыми дверями. О совете клана, который шептался. О котле, крышка которого начинала дребезжать. В его прошлом мире этот котёл взорвался — и Итачи, тот Итачи, его брат, взял на себя роль палача, чтобы предотвратить войну. Здесь — котёл тот же. Ингредиенты те же. Просто — другой повар и другая температура. Пока. — Саске-чан. Он поднял глаза. Итачи смотрела на него через плечо. Улыбалась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось внутри. Мягкой. Настоящей. Улыбкой человека, который не убивал свою семью. Который не носил чёрный плащ с красными облаками. Который просто — сестра. — Не думай об этом много, — сказала она. — Папа горячится. Мама его остудит. Утром он будет спокойнее. — Я не думаю, — соврал Саске. — Ты всегда думаешь. С рождения, — Итачи усмехнулась. — Даже в кроватке лежал с серьёзным лицом. Мама говорила — ты родился с хмурыми бровями. Саске не ответил. Но — против воли — уголок рта дрогнул. На миллиметр. Они вышли на главную улицу. Вечерняя Коноха — огни, люди, жизнь. И тут Итачи остановилась. Резко, без предупреждения. Шаг — и стоп. Как выключатель. Саске поднял глаза. Проследил за её взглядом. Впереди — на боковой улице, в тридцати метрах — две фигуры. Мальчик — светловолосый, невысокий. И мужчина — высокий, худой, с длинными чёрными волосами. Наруто и Орочимару. Саске видел: Орочимару стоял перед Наруто. Говорил что-то — не слышно, далеко. Наруто стоял прямо, не двигался. Потом — повернулся и ушёл. Орочимару остался. Смотрел вслед. Всё. Несколько секунд. Ничего драматичного. Два человека поговорили на улице. Но Саске видел. Видел, как Орочимару смотрел на Наруто. Этот взгляд — жёлтые глаза, сужённые зрачки, интерес — он знал его. Он видел его в другой жизни, на себе. Когда Орочимару укусил его в Лесу Смерти. Когда предложил силу. Когда сделал его своим проектом. А теперь он так смотрел на Наруто. Рядом — Итачи. Саске не повернул головы, но чувствовал: она напряглась. Плечи — выше. Глаза — уже. Лёгкая, домашняя Итачи в секунду стала другой — острой, собранной, опасной. АНБУ под гражданской одеждой. Ласка под улыбкой сестры. Она смотрела на Орочимару, и в её глазах — Саске видел это боковым зрением — крутились мысли. Быстрые, жёсткие, профессиональные. Что Змей хочет от Наруто. Зачем. Почему. Саске смотрел на ту же картину — и думал о другом. О мире, где Орочимару предложил ему силу, и он взял. О мире, где это решение стоило ему всего — друзей, дома, себя. Он ушёл в Отогакуре. Он стал учеником змеи. Он получил силу — и потерял всё остальное. А потом — убил Орочимару. А потом — убил Итачи. А потом — узнал правду. И теперь — в другом мире, в другом теле — он смотрел, как Орочимару стоит на улице и провожает взглядом Наруто. Его лицо не изменилось. Ни одна мышца не дрогнула. Маска — безупречная, непроницаемая. Двенадцатилетний мальчик, который смотрит на улицу и ничего не понимает. Даже Итачи — АНБУ, которая видела насквозь — не прочитала бы его сейчас. Потому что Учиха Саске носил маски всю жизнь. В обоих мирах. Это было единственное, в чём он был лучше Наруто. Итачи тронула его за плечо. Мягко. Пальцы — тёплые, сухие, сестринские. — Пойдём, Саске. Поздно уже. Саске кивнул. Они развернулись и пошли обратно. К дому. К фонарям и запаху ужинов. К миру, который трещал по швам, если знать, куда смотреть. Итачи шла рядом и улыбалась. Но улыбка стала тоньше. Тише. Профессиональнее. В её голове — Саске знал, не видел, а знал — уже формировался рапорт. «Орочимару. Контакт с Намикадзе Наруто. Неформальный, на улице, в вечернее время. Цель контакта — неизвестна. Рекомендую усилить наблюдение.» Она доложит. Минато узнает. Но что Минато сделает — с советником, которому доверяет, на основании одного разговора на улице? Ничего. Так же, как с Кумо — нет доказательств. Нет оснований. Есть только ощущение — холодное, змеиное, ползущее по спине — что что-то не так. Саске шёл и думал. Он знал, куда смотреть. В том-то и была проблема. Он видел трещины — все, каждую — и не мог их заклеить. Потому что ему двенадцать. Потому что он генин. Потому что у него нет ни силы, ни авторитета, ни права голоса. Пока. Ключевое слово. Пока.