Глава 11. Исцеление

Миссис Аккерман «Сомневаюсь, что твой муж вообще доживет до утра…

Правлению Аккермана пришел конец. Пора сменить фигуры на доске…»

Я подрываюсь на кровати посреди ночи, хватаясь за грудь, с трудом выравнивая свое дыхание, которое сопровождается тихими всхлипами. Северо-Шотландское нагорье (Хайлендс). Поместье Аккерманов. 2:40 ночи. Твою мать. Опять этот кошмар. Прошел уже месяц, как мы вернулись в Шотландию после тех трагических событий. Я не могла видеть стены дома, где на моих глазах произошло столько дерьма. Не то, что бы меня пугала мысль о смерти, но сам факт того, что это произошло в месте, где все начиналось, где мы были счастливы и наслаждались каждым мгновением прожитым вместе, не давал мне покоя. Я привычно тянусь к маленькой баночке таблеток из темного стекла на тумбе. Успокоительное, что мне выписал врач, исходя из моего состояния, хоть немного помогает прийти в себя после воспоминаний, что посещают мою голову почти каждую ночь. Быстро заглатываю пару таблеток, запивая их водой и только сейчас осознаю: что-то не так. Леви нет рядом. Снова. Его половина кровати всё еще не тронута. В последнее время я часто засыпаю одна, не дожидаясь, когда он вспомнит о моем существовании. Между нами что-то надломилось. Сколько бы я ни пыталась поговорить, он твердит, что ничего не изменилось. Но я чувствую нутром — изменилось всё. Он всё так же любит меня, но, черт возьми, его душа закрыта на все замки. Он не пускает меня внутрь, не дает возможности понять его или просто быть рядом. Предательство Исаака сильно ударило по нему. Как и тот факт, что на моё тело покушался выблядок вроде Боумена. И я не знаю, что из этого сильнее гложет его и без того израненную душу. Я быстро накидываю черный шелковый халат и неспешным, но уверенным шагом иду к мужу, точно зная, где его искать. Кабинет Аккермана пропитан дымом дорогих кубинских сигар, смешанным с запахом виски — им он заливает свою боль последние недели. Я вхожу беззвучно, стараясь не спугнуть ту тяжелую тишину, что воцарилась в кабинете. Леви замер у панорамного окна с полупустым стаканом в руке. Лишь экран ноутбука едва подсвечивает его силуэт: обнаженная по пояс спина, на которой в полумраке виднеются контуры татуировки, и черные брюки с чуть расстегнутым ремнем. За окном виднеются горы, окутанные ночным туманом — картина, пугающе созвучная внутреннему состоянию моего мужчины. — Бессонница? — Я подхожу ближе, осторожно касаясь ладонями его широких плеч. — Пошли в постель. Горы тебя не согреют, в отличие от меня. Леви отвечает не сразу. — Не хочу спать. Я прикрываю глаза и тяжело вздыхаю, пытаясь найти хоть какое-то оправдание его холодности. Начинаю массировать напряженные мышцы, всё еще надеясь до него достучаться. — Тебе правда легче жить так? Делая вид, что меня не существует? Своим поведением ты только сильнее ранишь меня. В ответ снова тишина. Тишина, которая режет по сердцу больнее любого ножа. Я резко убираю руки и разворачиваю его к себе. — Посмотри на меня, Леви. — Я кладу ладонь на его щеку, мягко заставляя встретиться со мной взглядом. — Я хочу видеть своего мужа рядом, а не делить постель с холодом, который ты так «благородно» мне оставляешь. Леви медленно отпивает виски, не сводя с меня взгляда, а потом нежно, почти болезненно целует — неглубоко, оставляя горький привкус алкоголя на моих губах. — Прости, малыш. Мне нужно время. Он отстраняется, почти обессиленно падая в кресло. Несколько капель напитка из бокала выплескиваются прямо на пол. Леви сидит, широко раскинув ноги; его руки лежат на подлокотниках, а пальцы едва удерживают тяжелый хрусталь. Я мгновенно опускаюсь на колени перед ним, забираю стакан и отставляю его подальше на стол. Мой взгляд прикован к его пустым, холодным глазам, которые в темноте кажутся абсолютно черными. Обхватываю его бедра, слегка сжимая пальцы, и голосом, полным горечи, тихо шепчу: — Скажи, что так сильно гложет тебя? Дай мне возможность помочь, прошу. Я не могу смотреть на то, как ты отдаляешься... Он приподнимает меня за подбородок. Жест почти ласковый, но взгляд всё тот же — отстраненный, далекий, словно он сейчас не здесь. — Ты не поможешь, малыш. Я своими руками убил человека, которого считал братом. Доверял ему, поворачивался спиной, зная, что он прикроет. — Его голос звучит хрипло и тяжело, словно он долго молчал. Впрочем, так оно и есть: тишина шотландского поместья давно стала его постоянной спутницей. — Я подверг твою жизнь опасности. С тобой могли сделать ужасные вещи, и, сука, самое страшное, что ты спасла себя сама. Не я. И теперь я не знаю, как быть дальше. Кому я могу верить? Как делить эту ебаную, привычную мне жизнь с тобой, если каждый твой день может стать последним? — Как раньше. Делить всё, осознавая риски, но идти вместе до конца. Вдвоем. Леви лишь хмыкает, откидывая голову назад. — Ты не понимаешь. Всё стало не так просто. Теперь, когда я осознаю, насколько далеко всё зашло... — он прикрывает глаза, произнося следующие слова с тяжелым грузом на сердце, — Я не всемогущ, Мэри. Я не гребаный Бог, которым себя когда-то считал. Я могу умереть от пули и могу не спасти от пули тебя. Эта мысль сидит в моей башке уже месяц. Я понял, что всё, во что верил до встречи с тобой — ебаная ложь. И она разбилась вдребезги в тот день, когда я увидел тебя в крови в нашем собственном, блять, доме. Я застываю, не решаясь произнести ни слова. Мое сердце бьется в два раза быстрее от правды, что наконец вылезла наружу. Это истина, которая вклинилась между нами и не давала воссоединиться вновь. — Но… ты мне нужен, Леви. Мне тоже больно. И мне каждую ночь снятся кошмары о том, как ты умираешь. Думаешь, мне сейчас легче? — Мой голос слегка надрывается, выдавая обиду, копившуюся внутри все эти недели. — Мы должны переживать это вместе, а не по разные стороны баррикад. Я слегка приподнимаюсь и обхватываю его лицо, прижимаясь своим лбом к его. — Мне одиноко. И очень не хватает тебя… Прошу, проведи эту ночь со мной… Я осторожно, словно спрашивая разрешения, тяну его к себе и вовлекаю в поцелуй — горький, томительный, показывая, как сильно нуждаюсь в его ласке. Леви отвечает, слегка углубляя его и опуская руки мне на талию, удерживая рядом. В этот момент маленький росток надежды проклевывается из пепелища наших страданий. Я привычным уже жестом начинаю расстегивать его брюки, предвкушая близость, которая исчезла из нашей жизни на такой долгий срок. — Позволь мне сделать так, чтобы ты забыл обо всем… кроме меня, — шепчу я ему прямо в губы, слегка отстраняясь и опускаясь ниже, пока мои руки стягивают с него лишнюю одежду. Леви резко хватает меня за запястья — не грубо, но давая понять, что сейчас не время. — Стой. Не надо. Два слова, но бьют они сильнее пуль. Он отказывает мне в самом важном — в том, что всегда подпитывало наш безумный огонь, сковывало нас сильнее любых цепей и делало единым целым. — Что? — Я не могу сейчас. — Не могу или не хочу? — А это не одно и то же? — Твою мать, Аккерман, конечно, нет! Я медленно, стараясь сохранить остатки разума и гордости, поднимаюсь с колен, продолжая смотреть мужу прямо в глаза. — Поверить не могу. Ты это серьезно? В моих словах не просто горечь — там открытое отчаяние, тлеющее где-то глубоко внутри. Леви тяжело выдыхает и потирает переносицу, будто мои слова — лишь глупая шутка, не достойная внимания. Он снова тянется к бокалу с виски. — Иди спать, Мэри. Я не хочу ругани. — О, ты не хочешь ругани? Прекрасно! Как удобно, Аккерман — отмахнуться от жены как от назойливого шума, который мешает тебе и дальше упиваться своим горем. Я еле сдерживаю слезы, с трудом проглатывая ком, который больше напоминает битое стекло. — Плевать! Делай что хочешь! Пей свой виски, кури сигары, убивайся и вини себя дальше. А обо мне можешь не волноваться. Мой голос повышается на несколько тонов — сдерживать мою и без того эмоциональную натуру становится тяжелее с каждой секундой. — Ты не думал, что в этом мире есть хотя бы один человек, который любит тебя со всем твоим дерьмом? Я готова поддержать тебя даже сейчас, когда мне самой чертовски нужно твое мужское плечо! Отворачиваться от меня — значит самовольно рыть себе могилу, в которую ты ляжешь очень скоро, если не придешь в себя. Подумай об этом на досуге! Я вылетаю из кабинета, плача навзрыд, и запираюсь в нашей спальне. Сил сдерживаться больше не остается. Я медленно скатываюсь по закрытой двери на пол, обхватывая колени и содрогаюсь в рыданиях, выплескивая всю скопившуюся боль, обиду и разочарование. Мистер Аккерман Месяц. Гребаные семьсот двадцать часов пролетели с того самого дня, как я нажал на курок и выпустил пулю, убившую единственного человека, которому я доверял как самому себе.

«…Из-за неё ты забыл, как мы строили эту иерархию. Я не хотел её смерти, Леви. Мне просто нужно было будущее, которое ты перестал нам обеспечивать…»

«У тебя было будущее, Исаак, — мой палец плавно ложится на спусковой крючок, — но ты променял его на амбиции шакала…».

Я почти не сплю. По два, максимум три часа в сутки. Заливаюсь вискарем, глотаю таблетки. Пару раз пришлось прибегнуть к тяжелой артиллерии, вспоминая, каково это — вдыхать белые дорожки, чтобы просто чувствовать себя живым. Мэри, конечно, не в курсе. Она не заслуживает знать такую правду о своем муже. О мужчине, который оказался даже не в состоянии обеспечить безопасность собственной женщины. Когда она рассказала мне подробности того дня, мне показалось, что я сдох прямо там, на месте. Внутри зашевелилось что-то такое, чего я никогда не знал раньше. За все мои ебаные тридцать шесть лет я повидал всякое. Убивал, ломал кости, калечил судьбы — и мне всегда было плевать. Это и сделало меня тем, кто я есть: Леви Аккерманом, боссом мафиозного клана, одним из самых влиятельных людей Лондона. Я закалился в этом огне. Меня было не сломить, пока не появилась она. Девчонка с зелеными глазами и острым языком, которая ставила меня на место одним взглядом. Я ненавидел её, презирал, считал высокомерной сукой. Хотел выбить всю эту дурь из её башки, просто трахать, сломать и подчинить… пока не понял одну простую истину: я по уши в дерьме. Я тонул в этом омуте, осознавая, что не могу без неё. Она была нужна мне как кислород, как доза, как глоток воды в самом пекле. Я не просто сделал её своей. Я надел кольцо ей на палец, дал свою фамилию и цепь — мою личную метку, напоминающую всем, кому она теперь принадлежит. И вот внезапно для себя я понимаю: я могу её потерять. Я думал об этом и раньше, но лишь столкнувшись с реальностью, осознаю — этого не избежать. Вопрос лишь в том, когда её у меня отнимут. И от этой мысли, блять, мне хочется сдохнуть самому. Она злится. Ничего не говорит, терпит, но я всё вижу. В мимике, в каждом движении и взгляде читаются непонимание и обида. Моя отстраненность и холодность рушат всё, что мы построили, но я не могу иначе. Не могу ложиться с ней в одну постель, зная, через что она прошла по моей вине. Звучит нелогично? Так вот нет здесь, блять, никакой логики. Это наказание мне самому за то, что допустил происходящее. Больше всего мне хочется коснуться её. Зарыться носом в тонкую шею, вдохнуть аромат кожи — смесь её естественного запаха с чем-то цветочным, приторным до одури, но, сука, таким родным. Поцеловать её губы, спуститься к ключицам, которые изящно выпирают, напоминая о её хрупкости. Раздвинуть её прекрасные бедра и почувствовать вкус возбуждения на своих губах. Боже, как я хочу войти в неё… Стать вновь единым целым, ощутить этот жар, исходящий изнутри, почувствовать, как её чувствительные стеночки обхватывают мой член, когда она кончает — сладко, громко, с моим именем на устах… Твою мать, это самый сильный наркотик из всех, что я пробовал в жизни. И сейчас я этого лишён. Не потому, что не хочу, а потому, что не могу позволить себе… А потом она не выдерживает. Приходит сама ко мне в кабинет в тот самый момент, когда я прокручиваю в голове этот злосчастный выстрел.

«У тебя было будущее, Исаак…»

Моя жена задает мне вопросы, на которые у меня нет ответа. Моя смелая жена. Мой малыш. Моя любимая девчонка, к ногам которой я готов бросить весь этот ебаный мир, хотя он ей на хрен не сдался. Она просит того, чего я не могу сейчас дать. И в этот момент я чувствую себя самым последним ублюдком на земле. Это жестоко. Это неправильно. Это разбивает ей сердце. Но она не знает, что вместе с её сердцем я рву в клочья собственную душу, убивая себя по кускам. Боль надо заглушить. Виски. Таблетки. Тишина. Она уходит. Плачет, считает меня сволочью, разочаровывается. Да, я определенно вижу разочарование в её глазах. Я остаюсь один в полной темноте кабинета, лишь изредка щурясь от яркого света монитора. Каждый день я подчищаю хвосты за этим ублюдком Боуменом. Реанимирую бизнес её отца — не из благотворительности, а из любви к ней, конечно. Ищу зацепки. Анализирую, где моя империя дала трещину. Где я прокололся, подпуская к себе людей, готовых продать меня за пачку вонючих купюр. Сука, ебаные бумажки, которые решают в этом мире всё. Головная боль мешает сосредоточиться на цифрах, словах, графиках. Я слишком пьян, чтобы продолжать. Губы до сих пор горят после её поцелуя. И это чертовски самое правильное и одновременно самое болезненное чувство. Делаю еще несколько глотков. Алкоголь уже не обжигает горло, он лишь помогает не провалиться в сон, где я снова и снова нажимаю на курок. Где я вижу Мэри в чужой крови. Черт. Рука сама тянется к пистолету в верхнем ящике стола. Магазин полный, заряжен. Я разбираю и собираю оружие — машинально, механически, не глядя на свои руки. Знаю каждую деталь, каждый изгиб этого ствола. Я делал это тысячу раз. Но это не помогает. Я не знаю, чем забить свою больную голову так, чтобы для лишних мыслей не осталось места. Что мне еще нужно сделать?

«Отворачиваться от меня — значит самовольно рыть себе могилу, в которую ты ляжешь очень скоро…»

Моя жена права. Моя прекрасная умная женщина оказалась сильнее меня. И это выбивает почву из-под моих ног. В то же время я понимаю: с этого самого дня я должен делать всё, чтобы не ранить её. Она — моя ответственность. Она — моя любовь. Я дал обещание заботиться о ней не только её отцу, но и самому себе. Как я могу нарушить своё слово? Слово мужчины, который не привык отступать даже перед лицом смерти. Сейчас меня спасет только одно. Она. В моих объятиях. Моя миссис Аккерман, ради которой я живу и дышу каждую секунду этой ебаной жизни. Если я сейчас не коснусь её — я умру. И ничто другое: ни алкоголь, ни наркота, ни запах пороха — не избавит меня от тех терзаний, что выжигают мою черную душу. Мне хватает десяти секунд, чтобы вскочить с места и преодолеть пару десятков метров до двери спальни. Картина, открывающаяся перед глазами, бьет больнее ломающихся костей. Она сидит на полу в этом чертовом тонком халате, прислонившись спиной к кровати. В лунном свете она кажется падшим ангелом. Лица почти не видно, но я знаю, чувствую — она плачет. И причина тому — я. Я ничего не говорю. Мне не нужны слова, чтобы выразить ту печаль и муки, что пожирают меня изнутри. В пару шагов преодолеваю расстояние между нами и падаю на колени перед женщиной, чьи слезы для меня — предсмертная агония. Я прижимаю жену к себе так сильно, как только могу. Целую каждый сантиметр её лица: лоб, веки, скулы, щеки, губы… Стираю грубыми пальцами слезы и тут же целую снова — благоговейно, исцеляя её раны той любовью, о которой она так просила. Пара мгновений — и мы лежим на полу, как и полагается нашим связанным душам. Я в ней, двигаюсь плавно и медленно, запечатлевая каждую секунду этого момента в своей памяти, а она стонет под моим телом, прижимаясь ближе и подаваясь бедрами навстречу. Я покрываю ее тело поцелуями — почти благоговейно, нежно, ласково, чувствуя вкус соли ее слез на своих губах. В этой близости я ощущаю себя как никогда живым. Два тела, две души, что сплетены крепче любых уз и горят ярче, чем любое пламя, именно сейчас находят исцеление друг в друге без слов, просто воссоединяясь вновь.