Приглашëнный учитель: Она

      Ранним утром, стоило только солнцу показаться из-за горизонта, Евгений принялся одеваться. Собрался он как на бал, позволив Фёдору надеть на себя всё, что тому придётся по душе, и щедро полить парфюмом. До особняка ехали верхом, расставшись на развилке: Завесский двинулся дальше, а дворецкий отправился в город.       Евгений подъехал к задней части вычурного здания. Там, со стороны леса, ни его конь, ни он сам не были заметны для тех, кто решил встать пораньше.       Погода располагала к тайной вылазке. Туман стелился по земле, пряча пожелтевшую траву и опавшие листья. Утренний мороз казался совсем незначительным. Внутри всё бурлило от предвкушения, Евгений чувствовал, как у него подрагивают кончики пальцев, сжимая поводья.       — Любовь и злоба, любовь и злоба... — напевая, пробормотал Завесский, подойдя к маленькой двери, ведущей в особняк.       При первом посещении Евгения встретила сама хозяйка дома, а в следующий раз он ждал чай в два раза дольше положенного. Слуг в доме не хватало, и Завесскому это было на руку.       Отпереть дверь не составило труда. Хотя от господина Соколова и можно было ожидать хорошую систему защиты, на деле замок не представлял из себя ничего примечательного.       Осторожно ступая по коридору, Евгений лишь раз наткнулся на других людей, слыша тихие голоса из-за двери. Доносившиеся отрывки из их разговора дали ему понять, что господин Соколов проснётся только через несколько часов, а вместе с ним встанет и Михаил. О Наталье Андреевне не было сказано ни слова.       Завесский вышел к главной лестнице. Её внешний вид и расположение были ему хорошо знакомы. Она стала главным украшением холла, поражая фигурными позолоченными перилами со сложными узорами, тянущимися вверх по ступенькам. Евгений поднялся на второй этаж, прислушиваясь к каждому шороху и ступая так, чтобы не издавать шума.       Осторожно ступая по паркету, он направился к нужной ему комнате, ориентируясь на типичную для особняков планировку и собственные догадки. Остановившись перед дверью в самом конце коридора, подальше от лестницы и прислуги, подальше от чужого внимания. Завесский, стараясь не думать о том, насколько невежлив будет его поступок, осторожно постучал, прислушиваясь.       По ту сторону не раздавалось никаких звуков. Он постучал вновь, всё так же безрезультатно.       Евгений, мысленно извинившись, шагнул внутрь, не спеша отрывать взгляд от пола. Он позволил себе осмотреться только в тот момент, когда услышал приглушённый стук.       Серебряная щётка, которой Наталья Андреевна расчёсывала свои длинные, но ломкие волосы, выскользнула из её рук, упав на ковёр. Женщина сидела за трюмо. Всё такая же бледная и неестественно хрупкая, как при прошлой встрече.       Она не закричала. Не издала ни единого звука, молча разглядывая Завесского. Её круглые глаза, почти как у оленёнка, казались на осунувшемся лице просто огромными. Взгляд её метался от Евгения к двери, высматривая, нет ли в коридоре кого-нибудь ещё.       Завесский прикрыл дверь и, осмелев, сделал несколько шагов ближе, сохраняя почтительное расстояние. Голос его стал тихим, опустившись до вкрадчивого шёпота.       — Доброе утро, я приношу свои искренние извинения за внезапный визит, — он старался быть предельно вежливым.       Наталья Андреевна вжалась в кресло. Руки её подрагивали, не отпуская подлокотники. Глаза всё ещё смотрели за спину гостя, будто бы она ждала, что дверь распахнётся в любой момент.       — Ваше сиятельство, — позвал Завесский.       Женщина дёрнулась, словно от удара.       В этой глуши, да и там, в Петербурге, к ней никто не обращался этими, давно забытыми словами. Здесь, в тихой и отдалённой губернии, не было ни одного человека, который бы знал о её прошлом. Даже там, в столице, люди видели в ней госпожу Соколову, как будто новая фамилия перечёркивала всю её жизнь. То был мир её девичества, в который она и не мечтала вернуться.       — Уходите... — совсем тихо, едва разборчиво пробормотала Наталья Андреевна. Она чувствовала опасность отовсюду, и если с некоторыми ей было уже привычно жить бок о бок, то теперь всё изменилось. Человек перед ней, князь Завесский, знал больше, чем все остальные, и переворачивал всё с ног на голову.       Евгений не сдвинулся с места, не покидая комнату и не подходя ближе.       — Уходите, прошу... Вы совершенно не понимаете...       — Может, лишь я и понимаю, и потому вы меня прогоняете? — спросил Завесский, сделав шаг вперёд, проверяя границы.       Губы Натальи Андреевны задрожали, но она не решалась заговорить, пока Евгений не преодолел половину комнаты.       — Вас убьют... — предостерегла она, опустив глаза к своим коленям.       — Как вас? — Завесский не медлил, и его голос прозвучал как гром среди ясного неба. Фигура Натальи Андреевны стала ещё меньше, плечи её поникли, а голова опустилась ниже. Волосы закрывали лицо, не давая разглядеть эмоции. — Ваш муж вас травит. Медленно. Систематически.       Он опустился перед креслом, смотря снизу вверх, давая ей возможность хотя бы немного почувствовать себя хозяйкой положения.       — Вы ведь знаете об этом, — продолжил Евгений. — Думаете, он отравит и меня? Сразу после вас? А кто будет дальше? Михаил?       Её тело содрогнулось. Наталья Андреевна затаила дыхание, боясь сделать вдох. Её словно бы не было здесь, словно она пыталась внушить самой себе, что всё это не происходит на самом деле.       Она знала, обо всём знала. О том, что вскоре умрёт. Никогда не произносила этого вслух, будто бы там, в мыслях, эта судьба была не такой пугающей. Однако Наталья Андреевна страшилась даже мысли о том, что после неё жестокая натура господина Соколова потребует новой жертвы и что его взор может упасть на Михаила.       — Прошу простить, — Евгений осторожно, словно имел дело с фарфоровой статуэткой, взял её худую ладонь с выступающими костями, которая продолжала подрагивать. — Ваши руки ухожены, но ногти совсем тонкие и ломкие. Как и волосы, — тихо пояснил он. — И трясутся ваши руки не только из-за страха, я ведь прав? Вы уже давно не можете их контролировать.       — Что вы такое говорите... мой муж... добрый человек, — её протесты были совсем вялыми, но она не могла сдаться так быстро. Не желала так быстро отказываться от того хрупкого спокойствия. — Он очень добрый человек...       — И вы готовы умереть по желанию этого доброго человека? — прямо спросил Завесский. — Вы, ваше сиятельство, готовы умереть только потому, что какой-то разбогатевший купец так пожелал?       На юбку её домашнего платья упали первые капли слёз. Она плакала беззвучно, привыкнув к жизни, где каждый лишний звук мог обернуться бедой. Слёзы текли по впалым щекам, и Наталья Андреевна не спешила стирать их.       — Ваше сиятельство, прошу вас вспомнить, кто вы есть. Графиня, а не жертва собственного супруга, — Евгений вытащил из кармана украшения, которые ждали своего часа. — Это ведь ваши?       Годы мнимого спокойствия, призрачной надежды на безопасную жизнь рухнули в одно мгновение. Силы покинули тело, Наталья Андреевна смогла лишь кивнуть, продолжая плакать.       Завесский, всё ещё держа её ладонь, осторожно вложил в неё кулон с гравировкой, вынуждая женщину прижать драгоценность ослабевшими пальцами.       — Говорите же, — произнёс он как можно более мягко.       Голос её был хриплым и бесцветным. Слова плохо вязались между собой, но Евгений не перебивал. Посиневшие губы, не скрытые помадой, раскрывались будто бы против воли, рассказывая всё то, что замалчивалось несколько лет.       — Это он взял, — сказала Наталья Андреевна, глядя на кольца. — С меня больше нечего взять... Кольцо с изумрудом мне досталось от матери, а то, с сапфиром, подарила няня... на пятнадцатилетие... — глаза её стали ещё грустнее, когда взгляд упал на кулон. — Его мне подарил один корнет... на память. Я не решилась продать... Духа не хватило.       Она медленно подбиралась ближе к тому моменту, когда жизнь поставила её перед выбором: долговая тюрьма для отца или нежеланный брак. Евгений слушал, молча кивал и ждал, когда Наталья Андреевна наберётся смелости.       — Мне не удалось найти друзей в столице. Никто не мог понять моего несчастья. Муж богат, сын здоров... Чего мне ещё желать? А я... — голос её дрогнул. Она беззвучно всхлипнула, мазнув взглядом по двери, прежде чем продолжить. — Он давно желал моей смерти... Может, с самого начала, я не знаю. Меня спасало только то, что он боялся. Вдруг кто-нибудь узнает? Но потом... в Петербурге...       Она никак не могла заставить себя заговорить вновь, и Евгений решился её подтолкнуть:       — В Петербурге он придумал план, ведь так? И в нём были замешаны вещи, купленные им у антиквара во Франции.       Наталья выдохнула и кивнула. Ей не хватило духу сказать об этом самой — признать, что именно тогда было спланировано её убийство.       — Я знаю совсем мало... Видела только французские марки, такие же были на письмах моей няни, когда ей писали с родины.       — Ничего, ничего. Скажите, как во всём этом замешан Степан Васильевич? Учитель, вы же помните его?       Она кивнула.       — Помню, конечно. Хороший человек, трудолюбивый и честный, только нечему ему было учить Мишеньку...       — Но всё же давал ему уроки.       — Давал. Константин настаивал... а после занятий просил меня устраивать чаепития, чтобы Степан Васильевич задерживался у нас подольше.       Евгений не стал спрашивать о причинах. Наталья Андреевна не смогла бы дать ему ответ, а потому ему нужно было побеседовать с самим Константином Владимировичем.       — Спасибо вам, ваше сиятельство, — поблагодарил Завесский. — Вы сильно мне помогли. И не переживайте, вашему мужу будет нелегко избавиться от меня. Мой дворецкий говорит, что я бываю... настойчив. — он улыбнулся, и в уголках его губ затаилась угроза. — Берегите себя.       Наталья Андреевна резко поднялась со своего места и из-за внезапности порыва пошатнулась, едва успев ухватиться за кресло.       — Вы меня не спасайте... я об этом не смею просить, — сказала она. — Но Мишеньку... Он ведь ему завидует. Или боится. Наверное, боится. Если он и его... отравит...       — Никого больше не отравят, — пообещал Евгений. — Отдыхайте.