Часть 3

Сидим мы с Бледным у печки, жуём эти огурцы, молчим. Только треск дров и скрип половиц под нашими задами. Вкусно, конечно, но осадочек от бабкиных слов остался. Липкий такой, на подкорке чешется. — Слышь, — Бледный доедает огурец, облизывает пальцы. — А че за огоньки она шпрехала? Может, светляки? — Зимой светляки, Бледный? Ты долбанулся? — усмехаюсь я, но сам кошусь на окно. Там темно, хоть глаз выколи. Луна за тучи спряталась, и теперь только снег чуть бледнеет, но без света он какой-то... серый, что ли. Мертвый. — Ладно, — встаю, разминаю затекшую спину. — Давай спальники стелить. Завтра в лес пойдем, покажешь, где у вас там грибные места летом были. Расстелились мы в зале. Я на диване, он на раскладушке. Между нами тумбочка, на тумбочке свечка (свет вырубили на ночь, экономия, блин), а под подушкой — у каждого по кухонному ножу. На всякий случай. Бабка в голове засела. Засыпал я под мерное сопение Бледного. Снилось что-то невнятное, каша какая-то. А потом... Проснулся от того, что холодно стало. Не просто прохладно, а будто кто-то одеяло стащил. Открываю глаза — свечка на тумбочке догорает, почти погасла. В комнате полумрак, тени от печки пляшут. Прислушался — тишина. Только ветер за окном воет. И тут понимаю: я не слышу Бледного. Он дышал всегда громко, с присвистом. А сейчас — вакуум. — Бледный, — шепчу. — Ты спишь? Молчит. Я руку тяну в его сторону, хочу по плечу толкнуть. И тут... рука моя в пустоту уходит. Там, где должна быть раскладушка, — нихера. Воздух. Я сел резко, как ошпаренный. Свеча последний раз мигнула и погасла. Темнота — хоть глаз выколи. — Бледный! — уже громче. Паника подкатывает к горлу. И тут из темноты, оттуда, где окно, слышен голос. Но это не Бледный. Голос тонкий, дребезжащий, будто старуха шепчет, но не разобрать слов. И второй голос — погрубее, но тоже не наш. Я нашарил под подушкой нож, сжал рукоятку. Сижу, не дышу. Сердце колотится так, что, кажется, соседи в соседней деревне слышат. И вдруг — скрип. Это дверь в сени открылась. Медленно, с противным завыванием петель. Я вскочил, выставил нож перед собой, как крест. В коридоре темно, но оттуда тянет холодом. И запах... странный. Мокрой земли и прелых листьев. Как из подвала. — Бледный, сука, если это ты шутишь, я тебе яйца отрежу этим ножом, — мой голос дрожит, как осиновый лист. Тишина. А потом — шаги. Мокрые, шлепающие шаги по половицам. Кто-то идет из сеней в коридор. Медленно, тяжело. И дышит. С присвистом. Как Бледный. — Бледный... — шепчу я. Шаги замирают прямо за дверью в комнату. Я слышу это дыхание. Рваное, хриплое. И тут — стук в дверь. Три раза. Коротких, сухих. Я молчу. Нож в руке ходуном ходит. И вдруг — голос. Бледного. Только чужой. Словно его кто-то держит за горло и заставляет говорить: — Открой... Холодно... Там бабка... Бабка зовет... У меня волосы зашевелились. Честно. Чувствую, как каждый волосок на голове встает дыбом. — Иди ты нахуй! — ору я, сам не знаю зачем. В ответ — тишина. А потом — удар в дверь. Такой сильный, что петли затрещали. Еще удар. И еще. Дверь ходит ходуном, щепки летят. Кто-то ломится с той стороны с нечеловеческой силой. Я отступаю к окну, сжимаю нож, молюсь всем богам, которых знаю. И вдруг — все стихает. Резко. Как обрезало. Стою, вслушиваюсь в тишину. Слышу только свой пульс в ушах. Минута, две, пять. Тишина. Я подхожу к двери, трясущимися руками трогаю ручку. Холодная. Приоткрываю — в коридоре пусто. Только холодный воздух и этот запах сырой земли. И следы на полу. Мокрые, грязные следы босых ног. Они ведут от входной двери... и обратно. К выходу. Я медленно иду по следам, зажигаю зажигалку, чтоб хоть что-то видеть. Следы выходят на крыльцо, тянутся через двор к калитке... и дальше. Прямо в сторону леса. И там, далеко, между черных стволов, я вижу огоньки. Несколько. Они прыгают, пляшут, переливаются синим и зеленым. И кружат вокруг одного места. Того самого, откуда следы ведут обратно. — Леший — это ещё ладно. Хуже есть. Кто от кладбища идёт — тот не жилец. Я захлопнул дверь, задвинул засов, припер стулом. Забежал в комнату — Бледный лежит на своей раскладушке. Спит. Дышит ровно, с присвистом. И только ступни ног у него торчат из спальника. Грязные. В земле. Я сел на пол, прислонился спиной к батарее и просидел так до утра. Нож из рук не выпускал. А когда рассвело и запели первые петухи у соседей, Бледный проснулся, потянулся и спросил: — Ты че не спишь? Че такой дерганый? — Да так, — говорю. — Огурцов много съел на ночь. А сам смотрю на его ноги. Чистые. Никакой земли. Может, показалось? Может, это просто ночной кошмар? Но когда мы утром вышли во двор — следы на снегу были. Две цепочки. Одни — мои, от крыльца до калитки и обратно. А вторые — босые, большие, вели от крыльца... к лесу. И обратно не вернулись.