Часть 1

      Она не знала, что адреналин имеет такой приторно-металлический привкус, когда смешивается с дешевым виски, или что отчаяние — это вообще не про слезы в подушку, а про расчетливое решение напиться до состояния овоща, потому что только так можно было заткнуть этот бесконечный внутренний монолог о собственной никчемности.       Ханаби перестала отвечать на сообщения неделю назад. Отец, узнав, что она хотела уволится с корпоративной должности, просто перестал замечать её существование на семейных ужинах, куда её всё ещё по инерции приглашали, а потом и вовсе исключили из рассылки. Она в итоге не уволилась, но он всё равно продолжал её игнорировать. Хиаши всегда был мастером тонких, но смертельных ударов.       Наруто? О, это был шедевр. Ее первая любовь, ее надежда на нормальную жизнь. Он был лучиком солнца в её жизни, но вдруг просто взял и перегорел. Сказал это вчера, стоя на пороге их общей квартиры с неловкой улыбкой, от которой у нее раньше подкашивались колени.       — Хината-чан, прости. Я тут понял... я, наверное, всегда знал, но боялся себе признаться... — он замялся, взъерошивая свои волосы.       — Ты гей, — закончила за него Хината, удивительно спокойным и ровным голосом.       — Да… Мы с Саске... Ну, ты понимаешь. Ты же хочешь, чтобы я был счастлив, правда?       Она действительно хотела и поэтому кивнула. Улыбнулась своей привычной, робкой улыбкой, за которой прятала ураган эмоций. А когда дверь за ним закрылась, она поняла, что осталась одна. Совсем одна. Подруг не было, ведь она была слишком «странная» для их компании, как она однажды услышала. Работа в офисе отцовской компании приносила неплохие деньги, но была настолько пресной и ненавистной, что каждое утро начиналось с тошноты.       Единственное, что у нее было — это тело, которое Наруто, как выяснилось, толком и не хотел. Она начинала догадываться, но молчала. Терпела быстрые, неловкие ласки, боясь расстроить его, боясь показаться озабоченной или недостаточно нежной, поэтому просто терпела и иногда имитировала стоны, чтобы он поскорее закончил, и они могли пойти в раменную, где он выглядел по-настоящему счастливым.       Глупая, трусливая Хината. Та, которую все презирают, и которую презирала она сама.       Именно эта Хината сейчас сидела за стойкой прокуренного клуба и вливала в себя виски. Она ненавидела этот обжигающий, горький, похожий на ее собственную жизнь, вкус. Саке когда-то показалось ей отвратительным, пиво — кислой водой. Сейчас же она пила, давясь, чувствуя, как желудок сжимается в спазме, и пила снова. Ей было мерзко, но нужно было утопить ту Хинату, что вечно извиняется, краснеет и молчит. Утопить в этом стакане, чтобы на поверхность всплыла другая. Та, что сможет просто подойти к кому-то. Сможет почувствовать себя желанной. Сможет, наконец, узнать, каково это, когда тебя не просто терпят в постели.       Где-то на четвертом или пятом стакане вкус исчез. Голова стала легкой, как воздушный шар, а тело ватным. Она добилась своего. Стеснительность, этот вечный цемент на ногах, растворилась в алкогольном угаре.       — Привет, красавица. Скучаешь?       Она подняла глаза. Перед ней стоял симпатичный парень. Раньше она бы залепетала что-то невнятное и сбежала в туалет. Сейчас же она легко и пьяно улыбнулась.       — Скучаю.       Парень расплылся в улыбке. Через пять минут они уже сидели в уютной полутьме vip-ложи, на мягком диване, откуда открывался вид на барную стойку. Он подливал ей еще, она пила, смеялась над его шутками, чувствуя, как чужая рука ложится ей на колено, скользит выше, под юбку... Но ей было все равно. Тело откликалось слабо, где-то далеко, но главное — ей было плевать. Она же этого хотела, да? ***      Тоджи сидел у барной стойки, лениво потягивая коньяк. Сегодняшний вечер был говном. Заказ выполнил чисто, бабло получил приличное, но казино, как всегда, оказалось голоднее, чем его совесть. Он проиграл почти всё за час. Сейчас он тупо смотрел в сторону открытых лож на втором этаже, размышляя о том, что где-то в этом городе есть пара лохов, которые должны ему денег, и что неплохо бы завтра их навестить.       В ложе напротив барной стойки разворачивалась стандартная драма. Парень, судя по шмоткам, мажор обхаживал девчонку. Девчонка была никакая. Тоджи видел это по тому, как запрокидывалась её голова, как безвольно обвисали плечи. Она была в отрубе, но парня это ни капли не смущало.       Тоджи скривился. Его всегда это бесило. Не из моральных побуждений, нет, а чисто по-человечески. Ну как можно хотеть трахать кусок мяса, который даже не мычит? Силиконовую куклу купи, дешевле выйдет, и наутро тебе не пришьют статью, если она, конечно, очнется и вспомнит твою рожу. Он смотрел слишком пристально, видимо, потому что мажор поднял голову и, наткнувшись на его тяжелый взгляд, оскалился.       — Чё вылупился, урод? — голосок был тонкий, петушиный.       Тоджи усмехнулся в стакан. Он не хотел провоцировать стычку. Во-первых, лень. Во-вторых, его вышвырнут из клуба, а он еще не допил. В-третьих, это реально не его дело.       — Да так. Девка в отключке, как кукла. Силиконовую не пробовал? Последствий меньше.       — А тебя это ебет? — парень аж подался вперед, но руку из-под юбки не убрал. — Отъебись, мужик.       Тоджи отвернулся. И правда, не ебёт.       Он уже почти забыл об этой парочке, когда услышал сдавленный, жалобный скулеж. Похоже на щенка, которого придавило дверью. Он снова скосил глаза в ложу. Девчонка, пытаясь отвернуть лицо от лезущего к ней парня, мотнула головой, и свет софитов на секунду выхватил её черты из тени. Большие глаза, которые были мутными, как у дохлой рыбы, бледная кожа, и эти дурацкие, ровные как по линеечке, черные волосы с четкой геометрией челки.       Стоп.       Тоджи напряг память, прокручивая назад файлы в голове. Где он мог видеть эту породистую мордашку? Точно. Он же пас некоторое время назад один объект из клана Хьюга. Старый Хиаши Хьюга, владелец сети клиник или чего-то такого. У них там все на одно лицо, с этими своими бельмами в глазах от рождения. Но эта девка — старшая, кажется. Та, что сбежала из семейного гнезда или её выперли за профнепригодность? Он не вникал в сплетни, но лицо запомнил, потому что у Хьюги были только дочери, и он держал их в ежовых рукавицах.       В голове Тоджи быстро созрел план: Хьюга-папаша богатый и замороченный на репутации. Если его дочурка сейчас тут, в таком виде, и какой-то хмырь вот-вот поимеет её прямо в vip-ложе, это может стать проблемой для семьи. А решение проблем в богатых семьях стоит денег. Хороших денег. Он может просто вытащить её отсюда, привезти к папаше и получить жирный куш за «спасение чести клана». Легкие деньги. Лучше, чем выбивать долги с нищебродов.       Он встал, не допив коньяк. Подошел к ложе. Мажор даже не сразу понял, что происходит, когда чья-то рука просто отшвырнула его в сторону, как пустую коробку. Тоджи даже не напрягся.       — Я её забираю, — сказал он ровно, уже перехватывая девушку за локоть и закидывая её на плечо. От неё разило перегаром и какими-то приторными духами.       — Э, ты охренел?! — мажор вскочил, бросился на него, но Тоджи, даже не глядя, просто выставил ладонь, уперся парню в лицо и толкнул обратно на диван. Тот рухнул ничком.       Тоджи подхватил со столика маленькую сумочку девчонки, перекинул её через свободную руку и пошел к выходу, чувствуя, как ноша на плече безвольно болтается в такт его шагам.       На входе уже маячила охрана. Крепкие ребята в черном, напряглись, перекрывая путь. Тоджи, не сбавляя шага, кивнул головой назад, в сторону ложи.       — Вы вообще следите за своими випами? Парень там девку бессознательную трахает, а вы тут хуйней маетесь. Идите работать, — его голос звучал устало.       Охрана, опешив от такого наезда и оценив габариты Тоджи, переглянулась и расступилась. Спорить с ним никому не хотелось.       Свежий воздух на улице ударил в лицо, а девушка на плече вдруг задергалась.       — Меня... меня сейчас вырвет, — простонала она, и её голос был таким жалобным и детским, что Тоджи закатил глаза к небу.       — Твою мать, только не на меня, — он резко опустил ее на ноги.       Она пошатнулась и, если бы Тоджи не придержал ее за локоть, рухнула бы прямо на асфальт. Хьюга оперлась рукой о холодную стену здания, согнулась, тяжело и глубоко дыша. Ее лицо было бледным, почти синим в свете неоновой вывески. Несколько мучительных секунд она стояла так, но желудок, издеваясь, так и не отпустил свое содержимое.       — Слушай сюда, — Тоджи перешел к делу. — Говори адрес родителей. Поедешь домой.       — Нет... — выдохнула она.       — Да. Не трать мое время, принцесса. Считай, что я твой ангел-хранитель на сегодня. Спас тебя от членоголового.       — Я тебя... не просила, — она с трудом повернула голову и уставилась на него абсолютно пустыми, расфокусированными глазами. — Ты… ты вообще кто?       Тоджи почувствовал, как в груди закипает глухое раздражение. Он начал жалеть, что ввязался в это. Походу лёгких денег не будет. Эта дура сейчас начнет качать права. Он скривился, чувствуя, как его благородный порыв (пусть и корыстный) разбивается о стену неблагодарности.       — Принц, блять, на белом коне, сучка ты неблагодарная, — рявкнул он. Аристократы, мать их. Даже пьяные в стельку, они умудряются быть заносчивыми.       — Принц... — она вдруг глупо и пьяно улыбнулась, словно это слово показалось ей забавным.       — Адрес папаши говори, быстро, — повторил он, начиная терять терпение.       — Да плевать ему, где я, — отрезала она, и в её голосе вдруг прорезалась странная трезвая горечь. — Я взрослая девочка, живу отдельно.       — Блять, — только и смог выдохнуть Тоджи. План рушился на глазах. Никакого папаши и никаких денег. Просто пьяная дура, которую он спас от возможного минета в туалете. Причём бесплатно.       Не говоря больше ни слова, он резко развернулся и зашагал прочь по тротуару. Всё, хватит с него благотворительности. Пусть сама разбирается, раз такая самостоятельная.       — Эй! — донеслось сзади. — Ты куда?       Он не обернулся. Шёл, сунув руки в карманы, проклиная свою дурацкую привычку везде искать выгоду.       — Эй, плачу двадцать долларов, чтобы ты довез меня до дома!       Тоджи остановился. Двадцать долларов — смешная сумма, но ноги уже не шли вперед. Он медленно развернулся. Она стояла, всё так же цепляясь за стену, маленькая, потерянная, и смотрела на него.       — Тридцать, — бросил он на всякий случай, просто чтобы не упасть в собственных глазах окончательно.       — Хорошо, тридцать, — согласилась она мгновенно, даже не думая торговаться.       В голове снова мелькнула мысль: может, и не всё потеряно. Довезет её, поднимется в квартиру, а там, возможно выбьет с неё ещё или хотя бы возьмет эти жалкие тридцать.       Рядом с клубом терлись свободные такси. Он поймал одно, открыл заднюю дверь, пропуская её внутрь. Она, шатаясь, полезла в салон, но на полпути вдруг схватила его за руку мертвой хваткой.       Тоджи резко перевел на нее взгляд, полный презрения.       — Ты едешь со мной, — тихо сказала девчонка, глядя на него снизу-вверх с пьяной настойчивостью.       — Я понял, — раздраженно дернулся он, вырывая рукав своей толстовки из ее цепких пальцев. Обошел машину и плюхнулся на переднее пассажирское сиденье, хлопнув дверью.       Сзади послышался невнятный набор слов, который водитель, пожилой усатый мужик, каким-то чудом расшифровал как адрес.       Тоджи откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Вечер определенно становился всё более странным. Но тридцать баксов, мать их, ещё никогда не были лишними. А там видно будет. Может, эта хьюговская дура окажется щедрее, когда протрезвеет. Или хотя бы нальет ему, раз уж он впрягся в этот цирк.       Они ехали минут 15, он засёк. Такси остановилось у неприметного, но дорогого жилого комплекса в районе, где Тоджи обычно бывал только по делам, и то редко (слишком много камер наблюдения). Пока он разглядывал фасад, прикидывая, сколько здесь может стоить квадратный метр, сзади раздалось сосредоточенное сопение. Девка, вывалив содержимое сумки себе на колени, шарила руками по куче барахла, как слепой котенок в поисках миски.       Она наконец извлекла мятые купюры, но пальцы слушались плохо, и деньги веером полетели на пол. Тоджи молча наблюдал в зеркало заднего вида, как она, кряхтя и постанывая, шарит ладонями по грязному полу такси, собирая рассыпавшееся. Со стороны это выглядело жалко и нелепо, но ему было плевать. Таксисту, видавшему и не такое, видимо, тоже, потому что он даже не обернулся, просто ждал.       Собрав деньги, она сунула водителю помятую пачку йен, а потом, повернувшись, не глядя, бросила три скомканные купюры по десять долларов прямо Тоджи на колени.       — Как и обещала... — пробормотала она, и слова поплыли в воздухе, теряя окончания.       Тоджи сгреб купюры, сунул в карман джинсов даже не расправляя. Этого не хватит даже на полчаса в дешевом казино, но на пару бургеров и такси обратно — вполне. Он вышел из машины, обошел её и распахнул заднюю дверь.       — Вылезай, — коротко бросил он, ожидая, что она сейчас просто вывалится наружу.       Но она не вылезла. Она сидела, уставившись на него своими странными, белыми глазами, в которых отражался свет уличных фонарей. Взгляд был мутный, невидящий, и от этого он становился каким-то особенно жутким. «Ёкай», — мелькнуло в голове Тоджи. Точно, как те твари из старых легенд, что смотрят прямо в душу, пока ты спишь. Жутковатое зрелище, особенно когда от девчонки разит перегаром, и она даже сидеть ровно не может.       — Пятьдесят долларов, и ты доносишь меня до квартиры, — медленно, смакуя каждое слово, проговорила она, развалившись на сиденье с грацией медузы, выброшенной на берег.       Тоджи замер.       «Сука. Какая же ты сука».       Но ноги уже сделали полшага вперед, а руки потянулись к ней, чтобы, как и в клубе, просто закинуть это бесполезное тело на плечо и покончить с этим.       — Не-а, — она выставила указательный палец, покачивая им перед его носом с пьяной важностью. — На руках. А то меня укачало и может вырвать.       Он представил, как её выворачивает ему за шиворот.       — Ла-а-адно... — процедил Тоджи сквозь зубы, чувствуя, как желваки на скулах начинают ходить ходуном.       Он наклонился, подхватил её под спину и под колени. Она была до смешного легкой. В ней почти не было веса, только перья, пух и сухие листья. Прижал её к груди, чувствуя, как голова бессильно падает ему на плечо, и ногой со злости, захлопнул дверцу такси. Удар вышел слишком сильным, машина жалобно качнулась на рессорах, и он услышал недовольное ворчание водителя, но оборачиваться не стал.       У двери подъезда Тоджи остановился.       — Открывай, — бросил он, чувствуя, что голос почему-то сел.       Она, кажется, задремала. Голова свесилась, дыхание стало ровным и глубоким. Он чуть тряхнул её, и она вздрогнула, заморгала, снова начиная шарить в сумке. Нашарила ключ от домофона, сначала приложила не туда. Потом ещё раз. Наконец дверь пиликнула и открылась.       — Какой этаж? — спросил он, переступая порог.       — Седьмой... Квартира семьдесят два... — пробормотала она, утыкаясь носом в его шею.       Лифт работал, и это было счастьем. Тоджи занёс её в кабину, прислонился спиной к холодной стене, чувствуя, как пульс отбивает ритм где-то в висках. Она снова задремала, тёплая и безвольная в его руках. Он смотрел, как цифры на панели сменяют друг друга, чувствуя себя полным идиотом. Мало того, что он ввязался в это сомнительное мероприятие, так ещё тащит на себе дочку Хьюги, которая, скорее всего, даже не вспомнит его завтра утром. А если вспомнит, то позвонит папочке, и тогда проблем не оберешься. Но деньги... Чёрт, деньги были уже в кармане, и это единственное, что удерживало его, ведь он привык выполнять заказы чисто и до конца.       У двери квартиры история с поисками ключей повторилась. Она тыкала связкой в магнитный замок, промахивалась, роняла ключи, поднимала их, и Тоджи чувствовал, как внутри закипает темная ярость. Нервы, и без того натянутые сегодняшним проигрышем, начинали лопаться. Он молча выхватил ключи у неё из рук и сам приложил карточку к замку. Дверь щелкнула и открылась.       Он обернулся к ней, чтобы сказать, что на этом их договор окончен, пусть даёт пятьдесят баксов и валит спать, но она вдруг уставилась на него. Уставилась так, будто только что увидела его впервые. Её мутные глаза вдруг прояснились на секунду, расширились, скользнули по его лицу, плечам и груди...       — Какой ты огромный... — протянула она.       Тоджи цокнул языком. Это уже начинало походить на дешевый фарс.       — Давай деньги, и я пошел, — отрезал он, игнорируя её замечание.       Она промолчала. Вместо ответа толкнула дверь, распахивая её настежь, в качестве приглашения. Молчаливое, пьяное, но очень четкое приглашение.       Девчонка шагнула внутрь, на ходу сбрасывая туфли. Одна отлетела под вешалку, вторая осталась сиротливо стоять посреди прихожей. Тоджи помедлил секунду, но потом шагнул за порог. В конце концов, она должна ему пятьдесят.       Квартира оказалась странной. Дорогой ремонт, панорамные окна, дизайнерская мебель — всё это было, но казалось нежилым. На стенах висели какие-то абстрактные картины, явно купленные за бешеные деньги, но на подоконнике стояли дешевые аниме-фигурки. На журнальном столике валялись недошитые игрушки, лоскутки ткани, нитки, а рядом пустая чашка с засохшим кофе и огрызок яблока, который уже начал темнеть. Пахло здесь тоже странно: смесью дорогих духов, чего-то сладкого и едва уловимой, но явственной затхлостью человека, который давно не открывал окна. Нежилое, стерильное помещение, в котором кто-то пытался создать уют, но у него не получилось, и он забил.       Тоджи прошел вглубь, оглядываясь, но она уже скрылась в спальне. Он двинулся за ней, скорее из чувства выполненного долга, чем из любопытства, и застыл в дверном проеме, облокотившись плечом.       Она сидела на кровати, раскинув руки в стороны, опершись на них, и смотрела на него. Её ноги, всё еще в чулках, болтались в воздухе, как у ребенка, который не достает до пола. Белые глаза снова впились в него, и от этого взгляда, даже пьяного и мутного, по спине пробежал неприятный холодок. Она молчала, просто рассматривая его. Тоджи почувствовал себя не в своей тарелке.       — Ты оглохла? — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Где деньги?       — Ударь меня, — просто сказала она.       Тоджи снова замер, и на какое-то бесконечное мгновение его мозг, привыкший мгновенно обрабатывать угрозы, просчитывать траектории и принимать решения, просто завис, наткнувшись на стену абсурда. Он даже запнулся на полуслове, забыв, что собирался сказать про деньги. Эта фраза была настолько неожиданной, настолько выбивающейся из любого возможного сценария, который он мог предположить, что он просто моргнул, надеясь, что галлюцинация рассосется сама собой.       — Ты ебнулась? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать, но это был единственный адекватный ответ на такой пьяный бред. Похоже, она реально перепила до состояния, когда крыша едет окончательно и бесповоротно. Такое бывает с теми, кто не умеет пить и вдруг решает догнаться до комы. Тормоза слетают напрочь.       — Я хочу почувствовать, каково это, — пояснила она, с какой-то пустой, иссушающей решимостью. — А ты выглядишь как человек, которому это не составит труда.       Он шумно выдохнул сквозь зубы. Нет. Он не будет в это влезать. У девчонки мозги поплыли, и, если он сейчас поведется на эту провокацию, завтра у неё может включиться режим «ой, что же я натворила», и тогда привет, полиция, привет, адвокаты Хьюга, привет, большие проблемы на пустом месте. Ему не нужны такие приключения.       Проигнорировав её бред, он молча прошел вглубь спальни, подошел к прикроватной тумбочке, где валялась её сумка, и, не спрашивая разрешения, запустил туда руку. Он просто хотел найти деньги, забрать своё и свалить отсюда, пока эта психованная не придумала новый способ самоуничтожения. В сумке, среди кучи косметики, каких-то чеков и сломанной заколки, он нащупал пару сотен йен и, свои честно заработанные, пятьдесят долларов. Остальное, видимо, она спустила на такси и виски в клубе.       «Ладно, похуй, — решил он, зажимая деньги в кулаке. — Возьму это и надо сваливать, пока не вляпался в еще большее дерьмо».       Он чувствовал её взгляд спиной. Она не препятствовала и не возмущалась, что он роется в её вещах, просто сидела на кровати и смотрела. Это молчаливое наблюдение действовало ему на нервы.       — Не переживай, я заплачу ещё, — раздался её голос у него за спиной, когда он уже собирался развернуться и уйти. — Но услуга вперед. Как насчет ста долларов за удар?       Тоджи стиснул челюсть. Она что, издевается? Или правда настолько не в себе?       — Я не бью женщин, — бросил он, даже не повернув голову в её сторону. — Только трахаю.       Он развернулся и сделал шаг к выходу из спальни, но вдруг перед ним, преграждая путь, выставилась её длинная нога в чулке. Она сидела на кровати, но успела каким-то образом выбросить ногу вперед, блокируя проход как шлагбаум.       — Это тоже подойдет, — сказала она со странными, смущёнными нотками, а на губах заиграла улыбка, в которой читалось что-то среднее между вызовом и стыдом.       Терпение Тоджи кончалось. Она бесила его всё больше каждой своей фразой и каждым движением. К горлу начало подниматься вязкое раздражение, от которого хотелось что-нибудь сломать. И желание сбить с этой кукольной мордашки спесь, выбить из неё эту дурацкую отрешенность, становилось почти неконтролируемым.       — Хочешь, я тебе расписку напишу? — предложила она, видимо, решив, что он сомневается из-за юридических последствий. — Что никаких претензий к тебе иметь не буду после случившегося?       Он не выдержал. Резко шагнул вперед, схватил её за выставленную ногу и рванул на себя, приподнимая. Эта дура, не ожидавшая такого, опрокинулась назад, рухнув на кровать, и теперь лежала, раскинув руки, глядя на него. Тоджи навис над ней, опираясь второй рукой о матрас рядом с её головой, и прошипел, приблизив лицо:       — Да я тебе мозги стрясу так, что никакая расписка не поможет, поняла?       Он надеялся вызвать у неё страх, чтобы в её дурацких белых глазах наконец-то мелькнуло осознание, что она заигралась. Ждал, что она сожмется, начнет извиняться или хотя бы заморгает часто-часто, как делают все нормальные люди, когда над ними нависает разъяренный мужик с кулаками, способными проломить стену.       Но страх в её глазах так и не появился.       Она продолжала на него смотреть, как будто именно этого и хотела. Как будто он сейчас делал ровно то, что она от него ждала. Сколько же она выпила, что несет такую хуйню? Или дело не в алкоголе?       Тоджи вдруг, сам не понимая почему, захотел сделать всё, чтобы эта маска спокойствия слетела. Чтобы она закричала. Чтобы заплакала. Чтобы начала молить его остановиться. Чтобы этот пустой взгляд наконец наполнился нормальными человеческими эмоциями. Он не знал, зачем ему это, но желание было острым.       Нет, твою мать, нет. Он не будет этим конченым ублюдком, который пользуется пьяной девкой, решившей самоубиться чужими руками. Он видел таких, он их презирал, и становиться одним из них ради того, чтобы доказать какой-то малолетней дуре, что он не трус? Да пошла она.       Он резко отшатнулся, отпуская её ногу так, что та с глухим стуком ударилась голенью о край кровати. Хьюга даже не вскрикнула, только моргнула удивленно, и снова уставилась на него спокойным, вопросительным и до жути бесящим взглядом. Не оборачиваясь, он развернулся и стремительно зашагал к выходу из спальни, сжимая кулаки. В голове билась одна мысль: валить, валить отсюда, пока он ей реально не въебал. Она пьяная, и походу чокнутая, и это не его проблема.       Тоджи уже миновал дверной проем, когда в затылок прилетело нечто тяжёлое. Маленькая, но увесистая диванная подушка, набитая, судя по глухому звуку удара, не пухом, а чем-то более основательным, может быть, гребаным песком или синтепоном под прессом. Больно, конечно, не было, так, неприятно, скорее даже оскорбительно, чем физически ощутимо, но сам факт того, что какая-то пьяная дура посмела запустить в него предметом, заставил кровь прилить к лицу.       — Да какое же ты трусливое чмо! — её голос взорвался за спиной, сорванный, отчаянный и злой до такой степени, что, казалось, она вкладывала в эти слова всю ненависть к себе и к миру. — Я тебе деньги плачу, утырок! Если я тебе сказала бей — значит…       Она не успела закончить.       Он даже не понял, как развернулся, ноги сами сделали два быстрых шага обратно в комнату, и рука взметнулась сама по себе, без участия мозга, который в этот момент просто отключился, захлебнувшись яростью. Пощечина вышла не просто сильной, она вышла убийственной, вложенной по полной, от плеча, со всей той злостью, что копилась весь этот долбаный вечер. Ладонь встретилась с её щекой со звуком, от которого у самого зазвенело в ушах, а хлесткий удар отозвался болью в собственной руке.       Девчонку отбросило обратно на кровать, она неуклюже, как сломанная кукла, завалилась на бок и замерла.       — Сука... — прошипел он, полный той темной яростью, которую только что пытался задавить. — Какая же ты сука...       Он шагнул к ней, и все мысли, все доводы рассудка, все попытки остаться человеком, всё, блять, сгорело дотла в одну секунду. Тоджи наклонился, схватил её за затылок, сжимая пальцами основание черепа, и проорал прямо в её профиль:       — Я, блядь, старался быть благородным, но лучше бы я оставил тебя в той ложе, чтобы тебя поимели там как последнюю шлюху, на глазах у всего клуба! Чтобы ты запомнила этот вечер на всю жизнь, мразь!       Она не сопротивлялась. Её лицо было расслабленным, и когда он рывком развернул его к себе, чтобы видеть её глаза, то вдруг заметил кровь. Нижняя губа была основательно разбита, и алая струйка уже текла по подбородку, пачкая светлую кожу. «Дерьмо», — мелькнуло где-то на задворках сознания, но тут же утонуло в волне злости. Сейчас она заплачет. Сейчас начнутся сопли, истерика, и он сможет просто швырнуть её на кровать и уйти, хлопнув дверью.       Веки у неё были зажмурены, и по щекам действительно текли слезы, но эта была скорее просто физиологическая реакция на боль, как слюна при виде еды. Она открыла глаза, посмотрела на него в упор своими белесыми радужками с лихорадочным блеском, и вдруг улыбнулась, обнажая зубы, которые уже окрасились кровью.       — Ударь ещё, — прошептала она едва слышно.       Тоджи показалось, что у него внутри что-то оборвалось. Он с силой, почти с отвращением, ткнул её окровавленным лицом обратно в покрывало, вдавливая в матрас, и выпрямился.       — Конченная, — плюнул он, глядя на её неподвижное тело сверху вниз.       — Не хочешь бить, так трахни, — разобрал он приглушенное, но отчётливое мычание.       Не дожидаясь его ответа, она с обречённо-решительным усилием, перекатилась с бока на живот. Это движение вышло странно грациозным, несмотря на её состояние. Юбка, и без того задравшаяся во время предыдущей возни, теперь окончательно собралась где-то на пояснице, оголяя то, что она, видимо, решила предложить ему как последний аргумент. Округлые, бледные ягодицы в простых белых трусах, которые смотрелись на этой породистой фигуре почти вызывающе-невинно. Бельё не было дорогим, не было кружевным, обычный хлопок, как у школьницы.       Тоджи снова, блять, замер, уже который раз за этот вечер. Второй раз за десять минут он ловил себя на том, что просто стоит и смотрит, забыв, что собирался уходить. Взгляд сам собой уперся в эту открывшуюся ему картину, и он ненавидел себя за то, что не может отвести глаза. А потом она сделала это. Чуть заметно, намеренно качнула бедрами влево-вправо, привлекая его внимание. Как шлюха, отрабатывающая гонорар. Как отчаявшаяся дура, которая играет с огнём и понятия не имеет, чем это кончится.       Мысли в голове спутались в клубок, где злость смешивалась с начинавшим нарастать возбуждением, и покатились совсем не в ту сторону, куда он пытался повернуть весь вечер. Желание уйти, остаться благородным идиотом и не ввязываться в ещё большее дерьмо испарилось, вытесненное одной простой, ясной и очень конкретной идеей. Он больше не порывался отсюда уйти. Теперь у него появился план.       Она лежала, уткнувшись лицом в покрывало, и, видимо, ждала реакции, как вдруг за спиной услышала короткий, металлический звук. Звяканье пряжки ремня, выдёргиваемого из шлёвок джинсов, прозвучало в тишине комнаты как спусковой крючок.       В следующую секунду воздух со свистом разрезало что-то тяжёлое, и обжигающая боль вспыхнула на нежной коже ягодиц. Удар пришёлся со всей дури, металлическая пряжка оставила на бледной коже яркий, мгновенно наливающийся краснотой след. Она дёрнулась, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли, но звук вышел сдавленным, приглушённым матрасом.       Идея, пришедшая ему в голову, была до омерзения простой: сначала он выпорет её так, чтобы эта дурь из башки вылетела вместе с визгом, а потом трахнет раком, как она и просила. Чтобы запомнила. Чтобы знала, что бывает, когда доводишь мужчину до такого состояния. Чтобы в следующий раз думала, прежде чем раздвигать ноги перед первым встречным и требовать, чтобы её били. Он не знал, научит ли это её чему-то, но знал точно, что ему самому станет легче.       Следующий удар пришёлся по тому же месту, и она дёрнулась, вскрикнув громче, но не попыталась уползти. Тоджи и не собирался её жалеть, жалость сейчас казалась чем-то инородным и неуместным. Он размеренно, с холодной жестокостью, которую обычно приберегал для тех, кто не выполнял условия сделок, наносил удар за ударом, и с каждым разом её вскрики становился всё пронзительней, всё отчаянней, но заветные слова "хватит", "остановись", "пожалуйста" так и не срывались с губ.       Это бесило. И заводило одновременно.       Одним резким движением он рванул с неё трусы вниз, стягивая их до самых коленей, чтобы никакая тряпка не мешала ремню встречаться с кожей. Теперь она была полностью открыта перед ним: вся эта бледная, почти фарфоровая плоть, которая под его руками стремительно наливалась багровым, лиловым, кое-где уже переходя в синеву. Ремень со свистом рассекал воздух, оставляя полосы не только на ягодицах, но и на задней стороне бедер, там, где кожа тоньше и чувствительней, и от каждого такого удара она вздрагивала всем телом, вжимаясь лицом в подушку, которую подтащила к себе.       Тоджи увлёкся. Он не считал удары и не контролировал силу, просто вколачивал в неё свою злость. И когда очередной удар пришёлся с особой, оттянутой от души силой, он увидел, как синевато-багровая кожа на ягодице разошлась, и наружу проступило несколько ярких капель крови. Девка уже не просто всхлипывала, она рыдала навзрыд, уткнувшись в подушку. Эти звуки были мокрыми, захлёбывающимися, полными настоящей, не наигранной боли. Но она продолжала терпеть. Не просила остановиться. Да ни одна баба в его жизни не терпела так долго!       Он отбросил ремень на кровать, и тот бесшумно упал рядом с её головой. Рванул джинсы вместе с боксерами вниз, одним движением, и член вырвался наружу, твёрдый до боли от вида её задницы, от этих кровоточащих полос, от её покорности и упрямства одновременно. Он встал уже давно, ещё когда только стянул с неё трусы. Тоджи шагнул ближе, прижался к ней сзади всем телом, чувствуя жар её израненной кожи, и резко схватил за волосы, приподнимая заплаканное, мокрое от слёз и соплей лицо.       — Не рассчитывай на нежный секс, — выдохнул он ей в ухо хриплым и чужим голосом.       Чуть отодвинулся, не отпуская волос, и его рука бесцеремонно и грубо скользнула между её ног, не пытаясь найти клитор или сделать хоть что-то приятное. Пальцы просто вошли внутрь, насколько хватило длины, без предупреждения и без подготовки.       — Надеюсь, ты не целка, — пропыхтел он, скорее для себя, чем для неё, потому что, если она окажется девственницей, это всё усложнит.       Два пальца вошли туго, но вошли, не нащупав эластичной складки слизистой. Значит, мужик у неё был, и не один раз. "Не целка, — отметил он про себя, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг него, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли удержать. — Но всё равно тугая для моего члена. Узкая, как у нерожавшей". Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо потому что будет чувствовать каждым миллиметром. Плохо потому что, если она сейчас не расслабится, он может порвать её к чёртовой матери, и тогда крови будет больше, чем он планировал.       — Не зажимайся, блять, — приказал он, вынимая пальцы и сразу же убирая руку с волос, чтобы схватить себя за член и направить ко входу. — Расслабься, или будет больно. Хотя тебе же этого и надо, да, психованная?       Он вошел с размаху, сразу на всю длину, даже не дав ей секунды на то, чтобы привыкнуть. Этот толчок вышел рваным и болезненным для него самого. Слишком сухо, слишком узко, трение оказалось настолько сильным, что он на секунду зашипел сквозь зубы, чувствуя, как головка буквально обдирается о ее стенки. Но останавливаться и тем более замедлять темп он не собирался, наоборот, эта боль только подстегнула его, и он начал вдалбливаться в нее с той же безжалостной силой, с которой пять минут назад хлестал ремнем, надеясь только, что ей сейчас в тысячу раз больнее, чем ему, что каждый его толчок отдается в ее израненной заднице и в этом узком, неподготовленном теле новым спазмом, новой порцией той самой боли, которую она так упорно просила.       Она снова уткнулась лицом в подушку, подогнув под себя руки, и теперь оттуда доносилось только приглушенное, сдавленное мычание, сменяющееся мокрыми всхлипами. Он хотел слышать её отчётливо. Хотел, чтобы эти звуки заполнили комнату, чтобы соседи, если они есть за этими стенами, поняли, что здесь происходит. Чтобы она не пряталась в подушку, а смотрела в потолок и выла, ведь именно это она заслуживала.       Он резко выдернул член, почти полностью, и снова вогнал по самые яйца, одновременно запуская свободную руку ей в волосы. Пальцы сжались в кулак, наматывая длинные пряди намертво, и он с силой рванул ее голову назад, заставляя прогнуться в пояснице и запрокинуть лицо к потолку. Подушка, которую она так отчаянно сжимала, слетела на пол, и теперь её мокрое, красное, с размазанной по щекам тушью и кровью, лицо оказалось открытым и беззащитным перед ним.       Но Тоджи не смотрел ей в глаза.       Он с самого начала, ещё когда заносил ремень для первого удара, знал, что не хочет видеть её лицо во время этого. Точнее, не так. Он не хотел видеть её глаза. Эти белесые, пустые, ненастоящие глаза, которые смотрели сквозь него, как сквозь стекло. Трахать её раком было единственно возможным способом сохранить в голове хоть каплю иллюзии, что он трахает нормальную бабу. Всё было почти обычно, пока он видел только её задницу, её спину, её растрепанные волосы. Почти как с любой другой женщиной, которая решила раздвинуть перед ним ноги. Но стоило ей повернуть голову, стоило этим бельмам взглянуть на него, и всё разрушиться.       Поэтому он смотрел в стену, в окно, на отражение в темном стекле. Куда угодно, только не на её лицо, которое сейчас, запрокинутое в рыданиях, было особенно отвратительным в своей беззащитной красоте.       — Ори, сука, — прорычал он, дергая её за волосы ещё сильнее, так что кожа на лбу натянулась. — Ори так, чтобы все соседи твои, блять, охуели. Чтобы знали, какая ты шлюха.       Он вколачивался в неё с удвоенной яростью, и каждый толчок теперь сопровождался не только хлюпающим звуком, но и её сдавленными, но всё же вырывающимися из горла вскриками, которые становились громче с каждым разом. Он не видел её глаз, что позволяло ему продолжать, не чувствуя себя так, будто он трахает утопленницу.       Тоджи потерял счет времени. В этом тупом, ритмичном вдалбливании, в чередующихся хриплых криках, которые срывались с ее губ и разносились по комнате, время будто спрессовалось в один бесконечный момент, наполненный только звуками. Ее голос охрип окончательно, сорвался на сиплый шепот, но даже сквозь эту хрипоту он продолжал различать в нем боль, отчаяние и, что бесило больше всего, отсутствие главного. Ни разу, ни единого гребаного раза она не попросила его остановиться.       «Упёртая мразь», — пронеслось в голове, когда он почувствовал знакомое натяжение внизу живота, то самое, что предвещало скорый конец. Он не железный, и сколько бы он ни вгонял в нее свою злость, тело брало свое, и каждый новый толчок приближал его к разрядке.       Мысль о том, чтобы кончить прямо в нее, мелькнула и погасла, едва успев оформиться. Он и так не знал, какие последствия его ждут после этой ночи. Хьюга-папаша, заявления в полицию и разбирательства маячили где-то на горизонте, но сейчас, в горячке, казались далеким и нереальным. А вот беременность этой больной суки от него была проблема конкретная, осязаемая и абсолютно не нужная в его и без того дерьмовой жизни.       Он резко вышел, не заботясь о плавности, просто выдернул член и, все еще сжимая в кулаке ее волосы, рванул на себя с такой силой, что она, не удержавшись на подкашивающихся руках, безвольно рухнула с кровати на пол, прямо к его ногам.       Тоджи наклонился, не отпуская волос, и рывком поднял ее голову вверх, подтягивая лицо к своему члену. Глаза её были зажмурены в этом момент, и он был ей невольно благодарен за это.       Два пальца грубо вломились ей в рот, раздвигая губы в стороны, разжимая челюсть, а потом, не давая ей опомниться, он толкнулся членом внутрь, сразу глубоко, до упора, чувствуя, как головка упирается в мягкую и пульсирующую стенку глотки. Она поперхнулась мгновенно, дернулась, пытаясь отстраниться, но он держал ее мертвой хваткой, намотав волосы на кулак, и второй рукой оттягивал нижнюю челюсть вниз, фиксируя голову. Ее рвотный рефлекс сработал сразу же, он видел, как дернулись мышцы горла, сжимаясь вокруг него, как она давилась, пыталась вдохнуть, но не могла, потому что он полностью перекрыл ей дыхание своим членом. Слезы брызнули из-под зажмуренных век, смешиваясь с соплями и слюной, которая уже потекла по подбородку, но она продолжала терпеть, давиться и хрипеть, но не пыталась укусить.       — Только попробуй зубами задеть, — предупреждающе бросил он.       И тогда она открыла глаза.       Он снова почувствовал на себе этот мутный, белесый взгляд. Она смотрела на него, пока он трахал ее в рот, смотрела своими глазами, и в них по-прежнему не было того, что он хотел бы увидеть. Ни страха, ни мольбы, ни унижения.       — Бля-я-ять, — выдохнул он сквозь зубы и резко отвернул голову в сторону, уставившись в стену, лишь бы не чувствовать, как эти глаза прожигают в нем дыру.       Он продолжал двигаться, чувствуя, как ее горло сжимается вокруг него в рвотных спазмах, как слюна заливает его яйца, как она хрипит и давится, но этот взгляд, этот гребаный взгляд теперь стоял перед глазами, даже когда он смотрел в стену. "Закрой глаза, — хотелось прорычать ей. — Закрой их, сука". Но он молчал, просто продолжал толкаться в ее рот, оттягивая неизбежное, и думал о том, что эта ночь никогда не кончится.       Он кончил резко, изливаясь горячей волной прямо ей в глотку, и на секунду зажмурился от острого, выкручивающего удовольствия, которое накатило и отпустило почти одновременно. Вытащил член и, пока она не успела даже вдохнуть, не то что выплюнуть, грубо сжал рукой её челюсть так, чтобы зубы сами сомкнулись, второй зажал ладонью рот, не давая открыться.       — Глотай, блять, — выплюнул он ей прямо в лицо, чувствуя, как её дыхание бьётся в его ладонь, как она пытается что-то сказать или просто вздохнуть, но он держал крепко, и через секунду почувствовал, как её горло дернулось в глотательном движении.       Тоджи оттолкнул её от себя, так что она, не удержав равновесия, ударилась спиной о край кровати и замерла на полу, тяжело, со всхлипами дыша и глядя куда-то в одну точку на ковре. Он отвернулся, нашарил в её сумке, всё ещё валявшейся на тумбочке, упаковку влажных салфеток, вытащил несколько, быстро вытер себя и бросил использованные комки на пол. Потом натянул трусы, джинсы, вставил обратно ремень. Эти привычные движения помогли немного прийти в себя, вернуться в реальность.       Она всё ещё сидела на полу, было видно, как ей больно. Сместила вес с израненных, распухших ягодиц на бёдра и колени, застыв в неудобной, полусогнутой позе человека, который боится пошевелиться, потому что любое движение отдаётся новой вспышкой боли в исполосованной коже. Чуть запрокинув голову, она вытирала ладонью лицо, размазывая по щекам липкую смесь из слёз, слюны, крови и его спермы.       «Садомазохистка», — подумал Тоджи, глядя на неё. Или просто конченая дура, которая не знает, чего хочет, и готова на любую жестокость, лишь бы почувствовать себя живой. Какая разница. Он своё получил, моральное удовлетворение сомнительное, но физическая разрядка — факт. Пора валить.       Он развернулся и направился к выходу, даже не взглянув на неё больше. В голове было пусто и немного муторно, как после перебора с дешёвым алкоголем. На деньги уже плевать, он и так неплохо её трахнул, хватит с неё. Проблем с её кланом он уже не боялся, за эту ночь он понял, что она будет молчать до последнего.       — Спасибо, — донеслось ему в спину, когда он уже взялся за ручку двери.       Он снова застыл. Спасибо? Серьёзно?       Медленно повернул голову, бросив взгляд через плечо. Она сидела всё там же, на полу, и смотрела теперь уже на него. Что за детская благодарность? За что? За то, что избил? За то, что трахнул как последнюю шлюху? За то, что заставил глотать сперму, давясь слезами?       — Да пошла ты, — бросил он коротко и вышел в коридор, громко хлопнув дверью.       В подъезде он остановился на лестничной клетке, прислушиваясь к себе. В груди было какое-то странное, липкое чувство, которое он не мог идентифицировать. Просто муторная пустота. Он сплюнул на пол, нажал кнопку лифта и постарался выкинуть эту ночь из головы.