✶

Деревянная нога глухо стучит по каменным плитам коридора. Тум-тум-тум. Этот звук стал для Барти ритмом его собственной жизни: монотонным, как удары сердца или тиканье часов в пустой комнате. Вошёл в него незаметно, как входит болезнь: сначала замечаешь симптомы, потом перестаёшь. Он больше не думал о походке. Тело само заваливалось на бок при каждом шаге, бедро подстраивалось под деревянный протез. Плечо дёргалось в привычном тике — вправо, чуть-чуть, словно кто-то дёргал за нить. Волшебный глаз мотался в глазнице, простреливал затылки учеников, двери, видел сквозь мантии и портфели, ни на чём не задерживаясь. Постоянная бдительность. Барти давно перестал отдавать себе команду поворачивать глаз. *** В кабинете Защиты от тёмных искусств воняло старой кожей и плесенью — той, что въедается в переплёты, если годами не выносить их на свет. На подоконнике в банках копошилась какая-то мерзость, но Барти не оборачивался. Он сидел, закинув ноги на стол — правую, деревянную, и левую, настоящую, — и перебирал стопку эссе с видом хирурга, осматривающего небрежно наложенные швы. Рядом лежало перо, чернильница, пара смятых листков с его пометками. Чернила были зелёными. Неправильная последовательность жестов при Протего. Троечник. Экспеллиармус не является щитовым заклятием, болван. Откуда этот взял, что Империус можно снять криком? Три балла долой, и пусть скажет спасибо. Он ловил себя на том, что исправляет ошибки с той самой язвительной страстью, которая была присуща настоящему Грозному Глазу — не поверхностной и наигранной, а идущей из глубины, из того места, где сидит настоящее раздражение. Он ворчал под нос про «постоянную бдительность» не потому, что это часть роли. Не потому что так надо. А потому что он действительно чувствовал сквозняк из-за неплотно закрытой двери (острый, ползущий по полу) и этот сквозняк его действительно раздражал. Маленькая тревога, маленькая злость. Настоящие. Чьи? *** Барти потянулся к зеркалу: оно висело слева от стола, мутноватое, с пятном в нижнем углу, чтобы поправить седую прядь, которая упала на лоб и мешала нормальному глазу смотреть прямо. Жест автоматический. За эти месяцы он делал его уже сотни раз. И замер. Из зазубренного стекла на него смотрел старый, израненный мракоборец. Барти моргнул. Грюм моргнул следом, издевательски синхронно, припечатывая Барти к реальности этого кабинета Барти медленно, намеренно оскалился. Грюм оскалился тоже: обнажил неровные зубы, поднял уголок рта в той знакомой недоброй усмешке, которая на протяжении десятилетий заставляла Пожирателей смерти нервничать на допросах. Барти убрал улыбку. Грюм убрал её тоже — с той же долей секунды, с той же последовательностью мышц. Конечно. Это же зеркало. Это он сам. Он это знал совершенно точно. Это Оборотное зелье. Это его тело под чужой внешностью. Он препарировал эту роль с точностью мясника, который знает, где пролегает жила. Он это знал. И всё равно смотрел в зеркало ещё долгую секунду, прежде чем отвести взгляд. *** На мгновение он не мог вспомнить цвет своих настоящих волос. Мысль дернулась и заглохла. Он попытался выудить из памяти хоть что-то — лицо, волосы, хоть какой-то блик в зеркале родительского дома. Но в голове было пусто, как в камере после дементоров. Песочный? Или ближе к каштановому? Светлее, чем у отца, — всплыло откуда-то. Мать всегда говорила, что они у меня её. Он пытается вспомнить. Он помнил только её руку — тонкую, почти прозрачную в полумраке Азкабана. Флакон в пальцах подрагивал. Тюремный холод. Запах сырости и страха. Мать что-то шептала, но звук превращался в невнятное шипение, от которого закладывало уши. А потом охранники увели её. Всё. Больше ничего, лицо не появляется. Он попытался ещё раз — методично. Мать. Черты лица. Нос. Глаза. Цвет волос. Ничего. Бледная рука. Флакон. Спина в дверях. Его собственные воспоминания — суд, крики, голос отца, твёрдый и незнакомый, читающий приговор, — напоминали старый пергамент, который слишком долго держали на солнце: чернила выцвели до полной прозрачности. Он видел лишь белесое пустое полотно, пахнущее пылью и забвением Зато засады на Пожирателей в восьмидесятых, о которых он читал в досье Грюма месяц назад, готовясь к роли, запоминая детали, ощущались как его личный опыт. Запах мокрой листвы под Честером. Вес щита, поставленного в последнюю секунду. Кровь на рукаве, чужая или своя — уже не важно. Голос — его голос, голос Грюма — рявкающий команды. Барти знал, что этого не было. Он помнил это так, словно было. *** Он подвёл флягу к губам, но рука замерла. Оборотное зелье каждый час. Без этого тело начнёт возвращаться к себе, заклинание начнёт рассыпаться. Без этого он просто молодой мужчина с тёмными кругами под глазами и историей, которую лучше не рассказывать. Он знал, что должен выпить, но всё равно держал флягу на полпути, глядя в стену перед собой. «Кто я?» — шепнул голос где-то глубоко, там, куда не добирается свет и куда почти перестало добираться сознание. Голос был слабым — тонким, придушенным. Собственное «я» отзывалось как фантомная боль в ампутированной конечности, когда ты точно знаешь, что пальцев нет, но они всё равно продолжают чесаться. Настоящий Барти съежился где-то в районе желудка, как проглоченный и недопереваренный кусок черствого хлеба Он — идеальный актёр. Он понял это в первые недели, когда выполнение роли давалось ему с пугающей лёгкостью. Он ожидал усилий, напряжения, постоянного внутреннего перевода с языка Барти на язык Грюма. Вместо этого Грюм просто… выходил. Сам, без каких-либо усилий. Как он будто уже жил внутри и ждал разрешения. Актёр, который настолько вжился в образ, что сцена стала его реальностью, а кулисы исчезли. *** Грюм сделал глоток зелья. Оно напоминало сырую землю и жжённую резину. Барти почувствовал, как внутренности скручиваются — знакомый, отвратительный спазм трансформации, который так и не стал привычным, потому что тело каждый раз сопротивлялось, каждый раз требовало вернуться к себе, каждый раз напоминало: ты не отсюда, ты не здесь, это не твоё лицо. Подтверждение того, что он всё ещё здесь. Что под заклинанием, маской и двенадцатью часами непрерывной роли — что-то ещё существует. Что-то биологически несогласное. Он почти был за это благодарен. Почти. *** Когда он снова посмотрел в зеркало, в отражении был старый знакомый. Не враг. Не чужак. Знакомый. Это случилось незаметно — так незаметно, что он даже не мог назвать момент, когда именно. Просто в какой-то точке между сотым исправленным эссе, двухсотым «постоянная бдительность» и трёхсотым автоматическим поворотом деревянного протеза — это лицо перестало быть костюмом. Оно стало просто лицом. Барти смотрел на шрам через всю щёку. На стеклянный глаз, вращающийся в глазнице с механической неустанностью. На поседевшие виски. На рот, привыкший к недовольству. Он больше не испытывал ненависти к этому лицу со шрамами, ведь глупо ненавидеть собственную кожу или форму черепа. Шрамы стали его шрамами, а безумный глаз — его единственным способом видеть мир. В эту секунду он был Грюм. Полностью. Без кулис. Без призрака в углу. *** Это была самая большая победа Барти Крауча-младшего — шпиона, оружия, исполненного с такой точностью, что даже Дамблдор не заметил ни разу за целый год. Он выполнил задание. Он вжился в роль настолько, что перестал играть. Это был его самый страшный проигрыш. Потому что где-то за этим зеркалом, за отражением старого мракоборца с деревянной ногой и стеклянным глазом, был молодой мужчина, который уже не мог с уверенностью сказать, какого цвета у него волосы. Который помнил чужие засады лучше, чем лицо собственной матери. Который чувствовал сквозняк из-за чужой двери и испытывал по этому поводу собственное раздражение. Тум-тум-тум, — простучала деревянная нога по полу, когда он встал из-за стола. Барти сгреб эссе в охапку, едва не опрокинув чернильницу, поскольку пальцы Грюма были слишком толстыми для такой тонкой работы. Почувствовал, как затекшая культя отозвалась тупой, изматывающей болью. Настоящей болью старого Аластора, которую Барти Крауч почему-то принял как свою законную плату за этот день. Он вышел, так и не взглянув на свое отражение. Не из страха. Просто Грюм не был самовлюбленным дураком, чтобы любоваться своими шрамами. А Барти в этой комнате уже не осталось.