Бонус

      Вечер в Золотом городе был настолько тихим, что казалось, можно услышать шепот звезд, переговаривающихся над верхушками пирамид. Амон сидел на мягком ковре в личных покоях Кефера, прижавшись спиной к коленям отца. Рядом, в кресле, источающем мягкое тепло, отдыхал Ра. Юноша только что вернулся после долгого путешествия с Сумеречных остров , где был желанным гостем у Царицы Бастет и Принцессы Киры, и теперь, в этом кругу семьи, он чувствовал себя в абсолютной безопасности.       Он потянулся, словно большой кот, и доверчиво положил голову на ладонь Кефера, прикрыв глаза от удовольствия, когда пальцы отца привычно зарылись в его золотистые волосы. — Амон, — негромко позвал Кефер, и в его голосе слышалась легкая, добрая улыбка. — Знаешь, я часто ловлю себя на мысли... Ты ведь уже великий воин. Ты прошел через такие испытания, которые закалили твою волю. Но ты всё так же, как в самом глубоком детстве, ищешь нашего тепла. Ты ластишься к нам, к дедушке, к Бастет при каждой встрече. Расскажи... почему это так важно для тебя? Что ты чувствуешь в эти моменты?       Принц на мгновение замер. Он открыл глаза, глядя на пляшущее пламя светильника, и в его взгляде отразилась глубина всех тех шестисот лет, что он провел вдали от дома. Он медленно сел, обхватив колени руками, и посмотрел сначала на отца, а потом на дедушку. — Вы спрашиваете, почему я так делаю... — начал он, и его голос звучал непривычно серьезно. — На Земле, когда я был Лео Уолкером, я жил в мире, где прикосновения были редкостью, а искреннее тепло — почти преступлением. Там всё было функциональным. Рукопожатие — это сделка. Объятие — это протокол на праздник. Но там не было души. Он замолчал, подбирая слова, чтобы передать ту огромную дыру, что зияла в его сердце все эти годы. — Шестьсот лет, папа... А последние двенадцать лет проожил в теле, которое было для меня клеткой. Я чувствовал холод — не тот, что бывает зимой, а тот, что пробирает до самой искры, когда ты понимаешь, что ты «чужой». Уолкеры... они были моими опекунами, но их кожа всегда казалась мне ледяной. Даже когда они касались моего плеча, я чувствовал не любовь, а лишь обязанность. Там, в том мире, я буквально голодал по настоящему прикосновению.       Амон повернулся к Творцу и протянул руку, коснувшись края его сияющего одеяния. — Когда я вернулся и впервые коснулся тебя, дедушка, я почувствовал не просто магию. Я почувствовал Жизнь. Твое тепло — это не огонь, который обжигает, это солнце, которое проращивает зерно. Когда я лащусь к тебе, я словно подзаряжаю свою израненную душу. Каждый раз, когда я прижимаюсь к твоей руке, я стираю один серый день из тех шестисот лет. Я пью твой свет кожей, потому что слишком долго я жил в сумерках, где не было ни тепла, ни направления.       Затем юноша снова перевел взгляд на Кефера, и его глаза наполнились слезами, которые блестели, как расплавленное золото. — А ты, папа... Твои руки пахнут домом. На Земле я часто видел сны о чем-то огромном, надежном и теплом. Я просыпался и плакал, не понимая, что я искал твою защиту. Теперь, когда я могу просто положить голову тебе на колени — для меня это самый высший акт свободы. В эти моменты я перестаю быть «Последним Фараоном» или «Наследником престола». Я становлюсь просто сыном. Тем самым маленьким Амоном, которого ты когда-то качал на руках. Когда я лащусь к тебе, я чувствую, что я наконец-то в безопасности. Что стена не рухнет, что тьма не заберет меня, что ты — мой незыблемый берег. Это тактильное подтверждение того, что я не сплю. Что ты настоящий. Что я — настоящий.       Наследник грустно улыбнулся, вспоминая их недавнюю гостью. — А Бастет... Она — это запах древности и материнской нежности, которой мне так не хватало. В её грации, в её привычке тереться щекой о мою щеку я чувствую связь со всеми временами нашего народа. Она пахнет сумеречными цветами и заботой. Когда я лащусь к ней, я словно возвращаю себе ту часть детства, которую у меня украл Эксатон. Это мой способ сказать ей: «Я помню твою доброту. Я помню, как ты берегла меня».       Юноша глубоко вздохнул, и его плечи окончательно расслабились. — Понимаете... для человека, который провел столетия в эмоциональной пустыне, каждое ваше прикосновение — это глоток воды. Я не просто лащусь. Я заново строю себя. Я заполняю те пустоты, где раньше были страх и одиночество. На Земле я привык сжиматься, быть незаметным, не мешать. А здесь, когда я прижимаюсь к вам, я расширяюсь. Я чувствую, как моя магия резонирует с вашей. Это как будто мы обмениваемся частями душ, подтверждая: «Мы одной крови. Мы вместе. Мы дома».       Кефер ничего не сказал, он просто снова притянул сына к себе, крепко обняв его за плечи. Верховный наклонился вперед и накрыл их обоих своей ладонью, создавая круг абсолютного, священного тепла. — Я делаю это, потому что это мой язык любви, — прошептал Амон, засыпая в их объятиях. — Слова можно забыть. Свитки можно сжечь. Но память кожи, память сердца, которое чувствует ритм другого сердца — это вечно. Я лащусь к вам, потому что я хочу, чтобы каждая клетка моего тела знала: я больше никогда не буду один. Я — ваш, а вы — мои. И в этом прикосновении — весь мой мир.       В покоях воцарилась тишина, наполненная любовью, которая была сильнее времени. Юноша спал, и на его лице больше не было тени Лео Уолкера. Он был ребенком, который наконец-то согрелся. Он был принцем, который нашел свой источник силы. Он был Амоном, и его ласка была самым честным письмом, которое он когда-либо писал своей семье.