Глава 17. На высоте

Грег ушёл, и дверь за ним осталась приоткрытой. Сквозняк ворвался в церковь, принеся с собой густой дым, ледяной воздух и тяжёлый запах горелой проводки. Нина сидела на скамье босая, в одной тонкой хлопковой пижаме. Голые ступни давно онемели на каменном полу, который за ночь стал холоднее могильной плиты. Она вскочила посреди ночи, тело рванулось само, без единой мысли о ботинках или куртке. Теперь она сидела здесь, в тонкой пижаме, а холод забрался глубоко под рёбра и грыз оттуда — упорно, неотступно, не давая забыть ни на секунду. «Жива. Держится». Два слова от Грега. Они должны были принести облегчение, но только чуть ослабили тугой узел в груди. Кира всё ещё где-то там, в самом центре боя. Кира, которая утром вдавила окурок в подоконник и сказала «спасибо» чуть теплее, чем обычно. Бой постепенно смещался ближе. Вибрация теперь шла с востока — тяжёлые, короткие толчки, от которых пыль на подоконниках подпрыгивала, а цепочка на подсвечнике звенела мелко и жалобно, словно церковь сама дрожала от страха. Выстрелы стали отчётливее: одиночные, точные, с холодным интервалом в три-четыре секунды. Кто-то работал прицельно. Снайпер. Нина встала. Босые ступни обожгло так резко, будто она наступила на лёд, утыканный гвоздями. Пижамные штаны липли к бёдрам, тонкие, совершенно бесполезные против ночного холода. Она подошла к окну и осторожно приоткрыла ставню. Двор базы тонул в хаосе. Перевёрнутый ящик валялся на боку, брошенный фонарь бил одиноким лучом в чёрное небо, высвечивая густой, жирный столб дыма. Фигуры метались у северного крыла — пригнувшись, быстро, как испуганные тени. Голос Дмитрия прорезал шум резкими, жёсткими приказами. Нина подняла голову выше. Высоко над крышами — белые крылья в темноте, подсвеченные снизу рыжим, злым огнём. Один мощный размах, резкий разворот, стремительное пике за линию зданий. И снова исчез. Нина вцепилась в ставню так сильно, что старое дерево скрипнуло и чуть треснуло под пальцами. Он жив. Конечно, он бессмертен. Но страх сидел не в голове — глубоко под рёбрами, и болел именно его именем, остро и настойчиво. Она закрыла ставню. Прижалась лбом к холодному, шершавому дереву. «Ты ищешь причину, почему ты должна остаться». Причина только что пронеслась над крышами на белых крыльях и растворилась в дыму.

***

Бой подкатился вплотную к восточному крылу, как хищник, почуявший слабое место. Стены содрогнулись от тяжёлого удара. Подсвечники у алтаря с грохотом рухнули на камень — медь звякнула резко, зло, эхом разлетевшись по пустому залу. Нина присела, инстинктивно обхватив голову руками, чувствуя, как пульс колотится где-то в горле. Выпрямилась. Приоткрыла ставню на сантиметр дрожащими пальцами. Во дворе перед восточным входом единственный уцелевший фонарь заливал жёлтым, дрожащим кругом мокрую мостовую. В этом круге двигались четыре фигуры — культисты. Одежда рваная, движения судорожные, полные фанатичной, почти животной решимости. Ян. Она заметила его не сразу — сначала только быстрое, нечеловечески точное движение. Чёрное пальто, волосы цвета вороного крыла. В том, как он двигался, было что-то пугающе неправильное. Нина видела, как сражаются Грег, Кира, Дмитрий — с усилием, расчётом, потом и риском. Человеческий бой. Движения Яна были за этим пределом. Ни одного лишнего жеста. Пуля вошла ему в плечо — ткань дёрнулась, тёмное пятно мгновенно расплылось. Он даже не сбился с шага. Продолжил идти, будто пуля прошла не через плоть, а через пустоту. Прямо к Лэйн. Она стояла у дальней стены, спина прямая, в глазах ни капли страха. Ян шёл к ней через дым и тела, сметая всё, что мешало. Для него существовала только она — ключ. Функция. Не живая девушка. Курирование. Нина закрыла ставню дрожащей рукой. Мысленно пометила: разговор о Яне с Каином давно висит в воздухе тяжёлым, нерешённым вопросом. Нужно будет обязательно вернуться к нему, когда этот кошмар наконец утихнет. Тишины не стало. За спиной раздался тихий, но отчётливый скрип дерева. Боковая дверь. Нина резко обернулась, внутри всё оборвалось. Человек. Невысокий, в тёмном. В правой руке что-то короткое и тусклое — заточка или нож. Вошёл быстро, по-хозяйски, будто знал каждый камень и каждую тень в этой церкви. Пульс отдался в зубах и в висках. Она стояла у окна — босая, без оружия, в трёх шагах от ближайшей скамьи. Культист двинулся вглубь зала, шарил рукой по стене, искал дверь ризницы. Нина сделала шаг назад. Голая ступня не издала ни звука. Ещё шаг. Колено ударилось о край скамьи — тупая, тяжёлая боль прострелила до самого бедра. Она нырнула за спинку, подтянула ноги к груди, стараясь дышать как можно тише. Он дёрнул дверь ризницы. Заперто. Коротко, злобно выругался сквозь зубы. Развернулся. Его глаза прошлись по залу: от алтаря к входу, от входа к скамьям. Нина вжалась в дерево, и ребро скамьи впилось в ладонь — острое, занозистое, содравшее кожу у основания большого пальца. Горячая кровь потекла по запястью. Он шагнул ближе. Ещё раз. Его ботинки — грязные, со сбитыми носами — остановились в полуметре от скамьи. Наклонился. Увидел её. Худое лицо, впалые щёки, глаза — пустые и одновременно переполненные своей верой. Нож качнулся в руке, лезвие вперёд. Культист перелез через скамью одним резким рывком — доска треснула под его весом с громким, сухим звуком. Нина рванулась назад на четвереньках. Шершавый камень безжалостно сдирал кожу с ладоней. Локоть зацепил ножку следующей скамьи — острая боль выстрелила в плечо. Она упала на бок, перекатилась, чувствуя, как кровь оставляет горячие полосы на полу. Он уже был над ней. Ботинок в полуметре от лица. Нож опущен. Пнула скамью обеими ногами изо всех сил. Доска отъехала и ударила его по голени. Он споткнулся, выругался громче. Она отползла ещё на метр, оставляя за собой широкие кровавые полосы. Уперлась спиной в следующую скамью — дальше некуда. Он выпрямился. Пошёл к ней. Не торопясь. Наслаждаясь каждым шагом. Время растянулось в вязкую, удушающую резину. Каждый его шаг отдавался в её рёбрах тяжёлым, глухим ударом. Она слышала собственное прерывистое, хриплое дыхание, чувствовала, как кровь из ладоней пачкает холодный камень, как пижама липнет к вспотевшей спине. Он не торопился. Для него это был ритуал. Ещё один неверный, которого нужно очистить. Ещё одна жертва для Баала. Дверь церкви ударилась о стену с оглушительным грохотом. Грег. Автомат вверх. Плечо в крови. Два сухих выстрела — тело культиста дёрнулось и тяжело осело на камень. Нина лежала за скамьёй. Ладони прижаты к полу. Кровь, пыль, занозы. Желудок скрутило тугим спазмом. Запах пороха и свежей, тёплой меди заполнил рот.

***

Грег перешагнул через тело, присел перед ней на корточки. — Цела? Нина села, привалившись спиной к дереву, ноги вытянуты. Колено уже заметно распухло, ткань пижамы порвалась на нём. Ладони горели огнём. — Да… в норме. Грег сел рядом прямо на камень, автомат поперёк коленей. Дреды упали вперёд. Дыхание тяжёлое, с хрипом. Кровь на плече — бинт давно сполз, размотался и висел грязной лентой. — Все живы? — спросила Нина охрипшим, чужим голосом. Потёр лицо ладонями. Спустя несколько долгих секунд поднял голову. — Не знаю точно. Видел Киру. Ранена в плечо. Но живая. Анна с ней. Больше он ничего не сказал. Грег не знал общей картины — он отстреливался, бежал, проверял гражданских, убивал. Ему было не до сводок. Нина смотрела на свои ладони. Кира жива. Предупреждение сработало. Четыре звена. И одно из них — она сама. Грег поднялся. Кивнул на тело у алтаря. — Уберу. Через минуту в церкви снова стало пусто. Только тёмный след на камне и тяжёлый запах крови. Нина сидела на скамье и ждала. Обработала ладони — нашла в ризнице тряпку, оторвала полосу, замотала правую руку. Левую просто вытерла о штанину. Колено распухло и не сгибалось. Сидела, смотрела на тёмное пятно у алтаря и слушала, как за стенами затихает бой: реже выстрелы, тише голоса, глуше шаги. Церковь остывала вместе с ночью.

***

Не меньше, чем через полчаса пришёл Каин. Дверь качнулась. Он заполнил проём всей своей фигурой: белая куртка в чужой крови, крылья расправлены, челюсть напряжена. Культисты раздражали его, как назойливые мухи. Увидел тёмное пятно у алтаря. Остановился. Посмотрел на Нину — босую, в пижаме, с ободранными руками и распухшим коленом. Подошёл. Присел на одно колено. Взял её правую руку, перевернул ладонью вверх. Порез через всю подушечку, запёкшаяся кровь, занозы. Его пальцы — горячие, жёсткие — прошлись по краю раны, не нажимая. Проверил. Потом ладонь легла на колено, осторожно, но крепко сжала. Нина зашипела и стиснула зубы. Отпустил. Встал. Стянул куртку с плеч, бросил ей на скамью. Под ней — чёрная водолазка, облепившая торс. Остался стоять напротив, скрестив руки. Напряжение уходило из его плеч толчками, будто тело отпускало бой по частям. — Агапе ушёл до начала. Его пальцы на предплечье отстукивали быстрый ритм. — Ты дала мне время. Нина кивнула. Каин смотрел, как она накидывает его куртку на плечи. На долю секунды в его лице мелькнуло что-то острое, почти голодное, и сразу исчезло. — Идём.

***

Он вывел её через боковую дверь. Двор после боя выглядел как поле недавней резни: перевёрнутые ящики, копоть на стенах, разбитый фонарь. У ворот Лестер и Ноа пытались восстановить освещение — голоса усталые, деловитые. Никто даже не посмотрел в их сторону. Нина шла за Каином босиком по мокрой, холодной мостовой. Острые камни резали ступни, оставляя новые ссадины. Пижама продувалась ледяным ветром насквозь. Ей было всё равно. У стены главного корпуса он остановился. Повернулся к ней. Нина шагнула ближе. Его руки легли на неё: одна уверенно обхватила талию, вторая ниже — крепко, но осторожно сжала бедро через хлопок пижамных штанов. Ладонь на талии обожгла даже сквозь ткань — горячая, тяжёлая, почти бережная. Нина вцепилась в его плечи, чувствуя, как под чёрной водолазкой мышцы напряглись — мощные, сдержанные, готовые разорвать расстояние одним движением, но пока не позволяющие себе этого. Крылья раскрылись с тихим, тяжёлым шорохом перьев. Воздух ударил вниз. Земля ушла из-под босых ног. Холод врезался мгновенно. Ветер на высоте пробирал насквозь, заставляя кожу покрыться мурашками. Нина прижалась к нему всем телом, грудью в его грудную клетку, животом в его твёрдый пресс, лицом в шею. Жар его тела хлынул через ткань — густой, обжигающий, почти болезненно приятный после ледяного ветра. Она выдохнула ему в кожу, и этот выдох вырвался тихим, дрожащим стоном. Его руки на бёдрах сжались чуть сильнее, пальцы впились в плоть через штанину, но не грубо — будто он пытался удержать не только её, но и самого себя. Нина обхватила его шею, пальцы запутались в платиновых волосах на затылке, потянули слегка — неосознанно, жадно. Под её губами его пульс ускорился, стал тяжёлым, неровным. Он наклонил голову. Губы коснулись её виска — нежно, почти трепетно, чуть влажные и очень тёплые. Задержались там, будто он позволил себе эту крошечную слабость после боя. Нина выгнулась в его руках, прижимаясь ещё ближе, и почувствовала, как его дыхание сбилось: короткий, низкий, сдержанный выдох, который прошёлся по её позвоночнику горячей волной. Губы сместились ниже, по скуле, мягко и невесомо, оставляя едва заметный влажный след, который мгновенно остывал на ветру. Каждый миллиметр кожи, которого он касался, горел тихим, тянущим огнём. Ветер рвал пижаму, холод кусал бёдра и живот через тонкий хлопок, но его тело оставалось единственным источником тепла — твёрдое, горячее, живое. Его большой палец на внутреннем сгибе бедра двигался по кругу, всё выше, надавливая настолько, чтобы она почувствовала обещание, но не получила его. Нина задрожала — не от холода. От него. От того, как его пальцы знали, где нажать, чтобы внутри всё сжалось тугим, сладким, почти болезненным узлом. Крыша. Каин поставил её на плоскую бетонную поверхность. Руки разжались не сразу. Пальцы задержались на бёдрах, и Нина почувствовала, как они чуть крепче впились в хлопок, прежде чем отпустить. Не рефлекс. Выбор. Оксфорд внизу раскинулся тёмным морем. С одной стороны — непроглядная ночь, с другой — редкие огни базы, пробивающиеся из-за дыма. Ветер бил в лицо, холодный и резкий. Они стояли рядом. Не разговаривали. Всё, что нужно, он уже сказал губами на её скуле, на высоте, между небом и землёй, где никто не видел.

***

Спускались так же — руки, крылья, ветер. Нина снова прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его грудная клетка поднимается и опускается под её щекой. На этот раз он не наклонил голову, но его большой палец на её бедре двигался — коротко, по кругу; одно единственное движение, которое мог почувствовать только тот, к кому оно было обращено. У двери церкви он остановился. — Отдыхай. Одно слово. Нина кивнула. Он ушёл. Она стояла в дверном проёме и смотрела, как его силуэт растворяется в дыму двора. Потом вошла в комнату. Легла на койку. Натянула его куртку до самого подбородка — тяжёлую, ещё хранящую тепло его тела и запах гари, — и закрыла глаза. Прижала пальцы к скуле. Кожа горела. «Он пришёл сам».