Глава 19. «Когда будешь готова»

Дождь начался до рассвета. Нина слышала его сквозь сон — мерный, настойчивый стук капель по деревянным ставням и жестяному карнизу, похожий на дробь пальцев по столешнице. Звук проникал в остатки сна и вплетался в них, превращая тёмный лес из кошмара в безопасный шум, от которого хотелось зарыться глубже в подушку и не выныривать. Спала в эту ночь по-настоящему. Впервые за неделю провалилась в темноту целиком, без урывков, без пробуждений от каждого скрипа половиц, без того тревожного полузабытья, в котором мозг продолжает нести караул, даже когда тело отключается. Каин вернулся, и подсознание, измученное семью днями непрерывного стресса, получило разрешение на отдых: он здесь, можно отпустить. Теперь она выплывала из этого глубокого сна неохотно, как выплывают из тёплой воды в холодный воздух, — цепляясь за остатки забытья, моргая раз, другой, третий, пытаясь сбросить тяжёлую пелену с глаз. Перевернулась на спину, подтянула одеяло к подбородку. Волосы разметались по подушке тёмным веером, несколько прядей упали на лицо, на закрытые глаза, и она убрала их вялым, сонным движением, от которого рука тут же упала обратно на матрас. Рядом — привычные звуки его утренней рутины. Тяжёлые шаги по камню: он встал раньше или не спал вовсе. Шорох ткани — натянул водолазку, и Нина услышала, как ткань прошла через голову, потому что за месяц в одной комнате она выучила каждый звук его тела, каждое движение, и могла восстановить происходящее за спиной с закрытыми глазами как мелодию по первым нотам. Звон цепочки — крест с запястья; жест, который означал: он одет, день начался. Нина моргнула ещё раз, разлепила глаза окончательно. Потолок — каменный свод с трещиной, старый знакомый. Дождь стучал по ставням ровно и настойчиво, заполняя комнату серым утренним шумом. Приподнялась на локте, убрала волосы с лица обеими руками — непослушные, спутавшиеся за ночь пряди, которые упрямо лезли обратно. Потёрла глаза костяшками пальцев. Знала, как выглядит: смятый след от подушки на щеке, тёмные круги под глазами, разорённое гнездо на голове. Футболка перекрутилась, и она машинально дёрнула её вниз, не думая. Каин стоял у стола, держа куртку в руке. В его пристальном взгляде, который она успела поймать, было что-то такое, от чего её сонливость мгновенно испарилась. Смотрел на её растрёпанные волосы, мятую футболку и заспанное лицо так, будто внезапно разглядел в этом привычном образе что-то совершенно новое. Это странное, тёплое и одновременно давящее чувство заставило её кожу покрыться мурашками. Он отвёл глаза первым. Надел куртку, застегнул. И заговорил — без вступления, без утренних условностей: — Что-то случилось, пока нас не было. Всё так. Он не передумал с вечера и сейчас был так же серьёзен, не делая поблажек на утро. Нина села на койке, скрестила ноги, обхватила колени руками. Думала: скажи. Про папку с серой обложкой. Про Авеля с индексом вместо имени. Просто скажи. — Ничего серьёзного. Каин не спеша развернулся к ней всем телом. Он смотрел спокойно — это бесконечное терпение бессмертного, которое давило сильнее, чем любой ультиматум. — Ты скрываешь. Нина посмотрела ему прямо в глаза. В их голубых радужках, подсвеченной серым утренним светом, мелькнули холодные искры. Она выдержала этот взгляд и ответила: — Нет. Уверенно. Без эмоций. В его зрачках на долю секунды мелькнул красный огонь, прежде чем они снова стали привычно голубыми. Если бы она не выучила его лицо за эти месяцы с точностью картографа, то не заметила бы. Красный мелькнул и ушёл, и это мгновенное усмирение собственного раздражения стоило ему больше, чем Нина могла оценить. Он не стал давить. Отвёл взгляд — сам, добровольно — и вернулся к тому, что делал: поправил ворот куртки, проверил цепочку на запястье. Обычные движения. — Каин. Остановился у двери. Не обернулся. Его спина — широкая, прямая, с линией крыльев, — заполнила дверной проём. — Когда будешь готова. Ушёл. Дверь закрылась мягко. Нина сидела на кровати, обняв колени под шум дождя. Осознание накрывало её медленно, как прилив. Не требовал объяснений и не торопил её. Его слова «когда будешь готова» значили гораздо больше: понимал её молчание и был готов ждать столько, сколько потребуется. Он сразу понял, что она лжет — стоило им только встретиться глазами. Вспышка красного в зрачках выдала его злость, но он решил просто уйти. В Роткове Каин нависал над ней, упёршись рукой в стену, и требовал всё без чайных ложек. С тех пор между ними пролегло то, чему она до сих пор не подобрала имени. За окном монотонно шумел дождь. Ему не было никакого дела до того, что творилось в этой комнате по другую сторону стены.

***

К обеду ливень утих до мороси, и серый свет в столовой стал мягче — небо устало давить и отступило. Утро Нина провела на восстановительных работах: таскала доски для техников, заваривавших дыру в западном секторе ограждения, заполняла ведомости расхода топлива, которые Ник подсовывал ей с виноватым видом человека, знающего, что бумажная работа — хуже любого дозора. Руки были заняты, и за это она была благодарна: занятые руки не оставляли времени для мыслей, которые стучали в висках настойчивее дождя за окнами. В столовой было почти пусто: Грег и Лестер за дальним столом, Ноа с ноутбуком у окна, Кира — с рукой на перевязи и кружкой, которую держала здоровой рукой так крепко, будто та могла сбежать. Нина взяла поднос и села за свободный стол ближе к центру зала. Каин вошел спустя пару минут. Взял еду и устроился напротив неё, сохраняя дистанцию, но оставаясь совсем рядом. Из внутреннего кармана куртки он достал сложенные листы и аккуратно разгладил их на столе. Погрузился в чтение, переворачивая страницы тихо и бережно. Это знакомое движение мгновенно напомнило ей об их общих вечерах в пристройке. Нина ела и смотрела на него. Не скрываясь, не отводя глаз, не оглядываясь на Грега с Лестером, которые могли заметить. Сегодня прятаться не хотелось — устала. Устала контролировать угол головы и направление взгляда каждый раз, когда он оказывался в поле зрения. — Ты когда-нибудь читаешь что-нибудь для удовольствия? — спросила она, подперев щёку ладонью. — Или всё только по работе, расшифровке, стратегии? Каин поднял глаза от листа. Посмотрел на неё — на ладонь у щеки, локоть на столе, на позу, которая была слишком расслабленной для их обычных разговоров, слишком открытой. — Иногда, — ответил он. — Что? Страница в его руках замерла. — Стихи. Нина моргнула. Обдумала. Ангел, связанный контрактом с демоном, читающий стихи в перерывах между расшифровкой Книги Апокалипсиса и убийством отродий. Это должно было звучать абсурдно, но для неё всё вдруг обрело смысл — как недостающий фрагмент мозаики, который встаёт на место со щелчком. — Какие? — Старые. — Это не ответ. В уголке его рта дрогнуло что-то — едва уловимое, как рябь на воде от упавшего листа. Тень того, что у другого человека стало бы улыбкой. — Это ответ. Просто не тот, который ты хотела получить. Нина тихо фыркнула, но Кира услышала и посмотрела на них с полным недоумением в глазах — как на явление, которому в её системе координат не нашлось объяснения. Нина не стала отводить взгляд. Поняв всё без слов, Кира отставила кружку и тактично вернулась к своим делам. За это умение не лезть в душу Нина ценила её больше всего. Каин вернулся к чтению. Нина встала и, проходя мимо, едва не задела его плечо. Жар его тела ударил через ткань мгновенно — нечеловеческий, избыточный, и дыхание сбилось на полвздоха. Нина не остановилась только потому, что не могла позволить себе потерять контроль на глазах у всех. У самого выхода Нина обернулась — осознанно. Его взгляд уже ждал её. Смотрел через весь зал, и в тусклом свете его голубые глаза казались прозрачными. Больше всего её поразило то, что она не заметила момента, когда он поднял голову. Это значило одно: он не сводил с неё глаз всё это время. Он всё прочитал по её лицу. От этого осознания по спине прокатилась обжигающая волна. Нина вышла на воздух. Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон, хотя быстрый шаг здесь был совершенно ни при чём.

***

Вечером, когда дождь снова набрал силу и стучал по ставням с удвоенной настойчивостью, Нина вернулась в пристройку с документами под курткой и мокрыми волосами. Каин сидел на своей койке — книга в руках; керосиновая лампа на столе бросала рыжий свет на стены, делая его лицо старше, резче, с тенями в углублениях скул. За окном — темнота и дождь. Нина бросила куртку на спинку стула и повернулась к стене. Мокрая одежда раздражала, холодная ткань липла к телу, заставляя кожу покрываться мурашками. — Не смотри, — тихо попросила она, не оборачиваясь. Голос вышел чуть хрипловатым от смущения. Каин не ответил. Не шевельнулся. Его взгляд она ощутила кожей — тяжёлый, тёплый, немигающий. Он проигнорировал её просьбу, и от этого понимания по позвоночнику прошла медленная дрожь. Стянула свитер, перетянула через голову промокшую футболку, ощущая, как холодный воздух сразу обхватывает обнажённую спину. Натянула сухую из стопки на полке. Штаны — насквозь сырые до колен — сменила на пижамные, сухие, тёплые. Делала это быстро, по-деловому, потому что тело хотело тепла, и в этой бытовой торопливости — спиной к нему, босая, с непросохшими прядями на шее — было больше уязвимости, чем в любом признании. Села на койку, завернулась в одеяло. Ноги под себя, тетрадь открыта. Обычный вечер в комнате, где между ними — стандартная дистанция в полтора метра. Не писала. Смотрела в тетрадь и не видела строчек. Думала про его взгляд в столовой — через весь зал, прозрачный, неподвижный. Про «когда будешь готова» утром. Про тот вечер несколько недель назад, когда встала между его коленями и положила ладонь на предплечье, — и убежала. Закрыла тетрадь. Положила на матрас. Встала. Решила выйти, просто чтобы остудить голову за пределами их комнаты: пройтись по коридору, вдохнуть холодный воздух, который всегда помогал собраться. Но не дошла даже до двери. Пошла мимо него — через узкий проход между кроватями, полтора метра каменного пола, — и остановилась. Он не отреагировал, даже не оторвался от книги. Решение остаться принадлежало только ей. Стояла спиной к нему и слышала его дыхание: ровное, глубокое. Знала этот ритм лучше собственного пульса. Сейчас он замедлился — едва заметно, как замедляется метроном перед тем, как остановиться. Обернулась. Опустив книгу на колени, он сидел на краю койки и смотрел на неё снизу вверх. В сумерках его голубые глаза казались серыми, наполненными нечеловеческим терпением — терпением того, кто давно разучился спешить. Нина сделала шаг. Один. Встала между его коленями. Его дыхание — на уровне её живота; тепло его тела — близкое, плотное, обволакивающее. Медленно склонилась к нему, давая себе время на сомнения, чтобы в итоге отбросить их окончательно. Её ладони легли на его плечи — широкие и обжигающие даже сквозь плотную ткань водолазки. Под её руками прошла волна напряжения. Каждая мышца окаменела на долю мгновения — и расслабилась, что означало: он разрешил. Это был её первый шаг: робкое, почти невесомое касание губ. Сердце колотилось где-то у самого горла, а пальцы, лежащие на его плечах, едва заметно подрагивали. В этом мимолетном жесте и полуоткрытых губах читалось всё её смятение. Каин не ответил сразу. Дал ей секунду — одну длинную, тянущуюся секунду, — чтобы она могла отстраниться, если передумает. Не отстранилась. Рука поднялась — неспеша, контролируемо — и легла на её шею. Большой палец у челюсти, пальцы в волосах на затылке. Тяжёлые, уверенные. Он притянул её ближе и поцеловал по-настоящему — глубоко, твёрдо, без спешки. Его губы были раскалёнными, язык скользнул внутрь, обвёл её язык медленно, властно, заполняя рот. Нина тихонько вздохнула, когда поняла, что уже отвечает — неумело, но искренне. Поцелуй углубился. Губы скользили друг по другу, и каждое движение его языка отзывалось внизу живота тягучей, сладкой тяжестью. Нина чувствовала, как её собственные губы припухают и становятся чувствительными, как дрожат колени от того, насколько жадно он целует. Каин тихо выдохнул ей в рот — низко, протяжно, почти стоном, — когда она осмелела и слегка прикусила его нижнюю губу. Этот звук прошёлся по её нервам волной, усиливая дрожь. Он углубил поцелуй ещё сильнее — язык двигался увереннее, настойчивее, заполняя её рот, и Нина дышала через него, вдыхая его вкус — тёплый, чуть солоноватый, с лёгкой горечью ладана. Встал, не разрывая поцелуя. Её голова запрокинулась, горло открылось, и он сразу воспользовался этим — губы скользнули по подбородку, по щеке, по шее, прочерчивая линию, от которой кожа вспыхивала. Его руки переместились — на талию, ниже — и подхватили её под бёдра, подняли, прижали к себе. Нина обхватила его ногами, прижалась к его плечам; мир сузился до его тела, его жара, его рта на её горле, и дождь за окном превратился в далёкий, неважный шум. В тот вечер она убежала. Здесь бежать было некуда. И не хотелось.

***

Он опустил её на стол. Поцелуй стал ещё глубже, ещё жарче. Его язык двигался жадно, настойчиво, и Нина уже не успевала дышать — каждый вдох получался прерывистым. Крылья за его спиной полураскрылись — белые перья в рыжем свете лампы казались золотыми, и они задели потолок, стену, сдвинули книги на полке. Нина услышала этот сухой шелест и ощутила, как внутри всё сжимается туже. Каин оторвался от губ лишь на миг, чтобы посмотреть ей в глаза. Его губы были мокрыми, припухшими. Пальцы нашли край её футболки — сухой, только что надетой, ещё хранящей запах полки. Потянул ткань вверх, но не сразу — сначала зажал её в кулаке у самого края, сминая хлопок, будто хотел удержать тот момент, когда она переодевалась спиной к нему, и он смотрел, не отводя глаз. Нина уловила это давление — короткое, твёрдое, — и её дыхание сбилось. Он смотрел, запоминал. Потом стянул футболку через голову одним движением. Холодный воздух пристройки ударил по коже, но его ладони легли на рёбра мгновенно, и жар затопил всё. Губы спустились от рта к подбородку, по шее. Непросохшие пряди волос после дождя, липли к его скулам и к губам, и он убирал их пальцами, не прерывая поцелуев; каждое касание рта оставляло на прохладной коже обжигающий след. Пальцы на застёжке бюстгальтера — его большой палец на её лопатке замер на долю вдоха, пока она не подалась навстречу. Застёжка щёлкнула. Ткань соскользнула с плеч. — Не прячься. Нина инстинктивно свела руки к груди, пытаясь прикрыться, хотя тело уже горело и дрожало. Каин мягко, но уверенно обхватил её запястья и отвёл руки в стороны, прижимая их к столешнице. — Не нужно, — тихо добавил он, почти ласково. Кивнула, не находя слов. Щёки горели, но стыда почти не было — только дрожь и желание, которое становилось сильнее с каждым его словом. Наклонился и взял один сосок в рот — горячо, влажно. Язык обвёл его, потом втянул глубже, посасывая. Нина выгнулась, тихий стон сорвался с губ. Каин перешёл ко второму, прикусил чуть сильнее, затем снова вобрал его в рот, лаская с твёрдой, уверенной нежностью. Когда он наконец оторвался, кожа там осталась мокрой, набухшей и болезненно чувствительной. Нина робко запустила пальцы в его платиновые волосы, слегка потянула. Каин ответил низким, довольным выдохом и прикусил сосок чуть сильнее, от чего она всхлипнула и крепче сжала пряди в кулаке. Его пальцы на резинке её пижамных штанах. Он стянул их вниз вместе с бельём — медленно, наслаждаясь каждым сантиметром кожи, которую открывал. Нина приподняла бёдра, помогая ему, и почувствовала, как ткань соскользнула по ногам и упала на пол. Теперь она была полностью обнажена под его взглядом. Каин провёл ладонями по её бёдрам, раздвигая их шире, и наклонился, целуя внутреннюю сторону — горячо, влажно. Разделся сам — быстро, без демонстрации: водолазка через голову, брюки. Его тело в полутьме было мощным и красивым: широкие, тяжёлые плечи, рельефная грудь с чётко очерченными мышцами, которые напрягались при каждом движении, и крепкий, скульптурный пресс. Кожа слегка блестела от пота, подчёркивая каждый изгиб торса. Нина не могла отвести взгляд. Лёг на неё, и его вес оказался правильным — таким, от которого каждая точка её тела нашла его тело. Тяжесть его широкой груди и мощных плеч придавила её, твёрдые мышцы живота легли на её живот, а бёдра раздвинули её ноги шире. Нина ощутила, как его раскалённая плоть прижалась к ней, скользкая и пульсирующая, и это прикосновение отозвалось дрожью во всём теле. Каин не вошёл сразу. Наклонился и снова принялся целовать грудь, пока Нина не начала тихо постанывать и выгибаться под ним. Руки обхватили его спину ладонями, и пальцы нашли основание крыльев — жёсткое, горячее, покрытое короткими плотными перьями, — и он втянул воздух сквозь зубы, резко, и всё его тело вздрогнуло. Она запомнила. Его рука скользнула между их телами. Пальцы нашли её — уже разгорячённую, готовую. Он вошёл двумя пальцами сразу, глубоко и уверенно, раздвигая стенки, находя ту точку внутри, от которой Нина резко задохнулась. Двигал ими ритмично, точно, большим пальцем нажимая на чувствительное место сверху с той спокойной, абсолютной уверенностью, которая говорила: знает, что делает, и не позволит ей потеряться. — Вот так… — прошептал ей в губы низко и хрипло. — Дыши. Чувствуй меня. Нина только кивнула, не в силах говорить. Её бёдра дрожали, дыхание стало рваным, а внутри всё сжималось и пульсировало вокруг его пальцев. Вёл медленно, но безжалостно точно, заставляя тело учиться. Вынул пальцы, поднёс их к её губам. — Открой. Послушалась. Он скользнул пальцами ей в рот, заставляя почувствовать свой собственный вкус. Нина облизала их неумело, краснея, и от этого Каин тихо выдохнул — почти стоном. Поднял голову, посмотрел ей в глаза и вошёл — уверенно, заполняя её до конца одним долгим толчком. Нина выдохнула резко, ногти впились в его плечи. Боль пришла — острая, жгучая, — но почти сразу начала таять, превращаясь в странное, глубокое ощущение полноты. Она чувствовала каждую его жилку, каждое движение внутри себя, как он растягивает её, заполняет так плотно, что внутри не остаётся места ни для мыслей, ни для воздуха. Каин замер, давая ей время привыкнуть, его дыхание было тяжёлым и прерывистым у её уха. Когда она слегка расслабилась и сама шевельнула бёдрами, он начал двигаться — глубоко, точно, каждым толчком попадая в ту точку, от которой у неё темнело в глазах. Нина пыталась двигаться в ответ — неумело, инстинктивно, иногда сбиваясь с ритма, но Каин подстраивался под каждую её ошибку, превращая её в продолжение себя. Рот нашёл её губы — жадный поцелуй, полный тяжёлого дыхания. Нина стонала ему в губы, дрожа всем телом, пальцы запутались в его волосах, тянули сильнее. Волна нарастала — неотвратимая. Когда она наконец накрыла её, Нина выгнулась под ним, тихо всхлипнула и сжалась вокруг него так сильно, что Каин стиснул зубы и глухо выдохнул ей в шею, и последовал за ней через несколько мощных, глубоких толчков. Его тело напряглось над ней всем весом, каждая мышца стала твёрдой, как камень, а потом резко расслабилось. Он прижался лбом к её плечу, тяжело, прерывисто дыша, и его горячее дыхание обжигало кожу. Они замерли. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым. Дождь за ставнями стучал ровно, но внутри всё ещё гремело — её собственное сердце, его дыхание. Нина лежала, не в силах пошевелиться. Тело дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью, кожа была мокрой от пота. Каин скатился набок, но не отпустил её. Его рука осталась лежать на её животе — тяжёлая, слегка дрожащая. Смотрел на неё в полумраке — глаза тёмные, зрачки расширенные, дыхание неровное. В этом взгляде было удовлетворение, удивление и тихая, почти отчаянная нежность. Нина повернула голову и встретила его взгляд. Её пальцы сами потянулись и запутались в его волосах — робко, но уже без страха. Тишина между ними была громче любого слова. И в ней помещалось всё: её первый шаг, его терпение, дождь за окном и то, что после этой ночи ни один из них не будет прежним. Не спал. Она слышала по дыханию. Не спросила, о чём он думает. Некоторые вещи не нужно спрашивать. Его рука на её животе не шевельнулась. Папка сгорела. Дождь за ставнями стучал ровно и безразлично.