Глава 22. После трещины

POV Каин

Каин летел высоко, где воздух уже резал лёгкие ледяной остротой, а крылья с каждым взмахом издавали тот самый низкий, знакомый свист. Хотел быть подальше от земли, не потому что искал пространство для мыслей, которых было слишком много, — просто комната в пристройке церкви вдруг стала слишком тесной после того, что она произнесла. Авель жив. Объект B-7 на операционном столе у Донован, подключённый к датчикам; и его тело — то самое тело, от которого Каин когда-то бежал в ужасе — теперь служит материалом для чужих экспериментов. Голый и свинцовый факт, без возможности ударить в ответ или отвернуться. Злость была чистой, холодной, без лишних слов и без театральных вспышек — она не требовала крика, а просто жила внутри, как старый шрам, который вдруг начал гореть заново. Столетия он носил в себе ту ночь: убийство матери и брата, побег с Небес, контракт с Баалом, который обещал свободу и дал ещё одну клетку. И всё это оказалось построено на смерти, которой не было; на лжи, которую он принял за правду. Донован. Её имя сидело в нём отдельно, — острее, точнее, с привкусом лабораторного металла. Она вскрывала бессмертных, искала в их анатомии ту частицу, которая откроет портал на Небеса, и среди её трофеев — Авель, брат, которого Каин ненавидел за приторную улыбку и снисходительный тон, за предательство, и который теперь лежал без сознания на лабораторном кресле, привязанный к трубкам и чужим амбициям. А Нина знала — всегда, с самого начала, с той ночи, когда сама подошла к нему с её неловким поцелуем и позволила вести себя дальше; она хранила это как непроизнесённый приговор. Он помнил каждый её вдох тогда — неровный, искренний, без привычной иронии, которая обычно стояла между ней и миром. Помнил, как её тело дрожало под его руками, как она сдалась полностью, без остатка, и при этом уже носила в себе имя его брата, которое могло бы разрушить всё. Каин резко развернулся в воздухе, крылья поймали восходящий поток, и тело привычно подчинилось движению. Злость не требовала слов — она требовала действия. Спустился ниже, прошёл над крышами, над тусклыми огнями дозорных, которые горели неровно и скупо, экономя последний кислород. База спала, но он видел каждый пост, каждое движение, каждую тень — привычка, которая за много лет стала таким же инстинктом, как дыхание. Сложил крылья у стены пристройки, чувствуя, как ночной холод оседает на перьях мелкой изморозью, и толкнул дверь — без единого звука. Вошёл в их общую комнату, где пахло старым камнем, остывшим воском свечей и ею — тёплым, чуть сладковатым запахом её кожи после дня. Нина спала на своей койке, лицом к стене, тёмно-каштановые волосы рассыпались по подушке, несколько прядей упали на щёку и шею. Дыхание глубокое — спала по-настоящему, не притворялась, не ждала. Цепочка с крестом лежала на столе. Холодный серебряный металл лёг привычно в ладонь. Обмотал вокруг запястья одним точным движением. Подошёл ближе и стоял над её кроватью несколько долгих минут; смотрел, как грудь поднимается и опускается под тканью футболки, как ресницы слегка дрожат во сне. Одна прядь всё время падала ей на лицо. Он протянул руку — движение точное, беззвучное — и убрал её за ухо. Пальцы на миг задержались у виска, ощутили тепло кожи. Не нежность, а решение, принятое без свидетелей. Она его, и он ещё покажет её место, но не сейчас — сейчас она спит, и эта отсрочка — единственное, что он ей даёт: одну ночь. Каин вышел, тихо прикрыв дверь. Коридоры были пусты, только далёкий гул генератора и ветер за окнами, а в голове уже складывался план — конкретный, без лишних эмоций, без рефлексии, только факты и то, что нужно сделать.

***

POV Нина

Нина проснулась от того, что шея затекла до тупой, тянущей боли — она спала скрюченной, прижав колени к груди, словно тело всю ночь пыталось свернуться в маленький, незаметный комок и спрятаться от чего-то. В комнате было серо и прохладно, утренний свет едва пробивался сквозь щели в ставнях, ложился тонкими пыльными полосами на каменный пол, подчёркивая каждую трещину и каждую пылинку, которая медленно кружилась в воздухе. Она села, провела рукой по волосам, чувствуя, как они ещё хранят вчерашний запах церкви и лёгкую влагу от ночного холода, и посмотрела на стол. Цепочки не было — вчера она лежала там, серебряная, с маленьким крестом, забытая им в спешке после того, как он выслушал её и ушёл, а сейчас на столе было пусто. Значит, он возвращался ночью: заходил, взял свою вещь и снова исчез, не разбудив, не заговорив, — и это осознание легло на грудь тяжёлым камнем, хуже любого прямого обвинения или крика. Нина медленно встала, чувствуя, как затёкшие мышцы протестующе ноют, сменила пижаму на повседневную одежду и вышла. Шаги отозвались глухим эхом в пустом коридоре, а воздух базы уже нёс в себе запахи дня — дыма от печек, металла и чего-то неуловимо тревожного. Коридор тянулся длинный, полутёмный, и с каждым шагом Нина чувствовала, как вчерашняя трещина между ней и Каином становится всё ощутимее: она шла одна, а он уже был где-то там, за поворотом, в своём молчании, которое сегодня весило больше, чем любое слово. Она провела ладонью по холодной стене, будто пытаясь удержаться за что-то реальное, и только тогда услышала приглушённые голоса и звон посуды. В столовой пахло кофе, подгоревшим хлебом, мокрой шерстью от курток, которые сушили у печки, и лёгким дымом от генератора, который всегда пробивался сквозь стены. Воздух был густым от голосов и движения — отряд собирался на завтрак, стулья скрипели по каменному полу, ложки звенели о тарелки. Нина взяла поднос, села с краю, стараясь не занимать слишком много места и чувствуя, как усталость вчерашнего дня всё ещё тянет мышцы плеч и спины. Каин сидел за дальним столом — один, с бумагами, и не поднял глаз, не посмотрел вообще, не демонстративно, не специально — просто её не существовало в его поле зрения прямо сейчас. Лестер плюхнулся напротив, ухмыльнулся своей фирменной ехидной улыбкой и сразу кивнул в сторону бессмертного: — Ну что, церковная мышка, — он перехватил её взгляд и понизил голос до театрального шёпота, — твой ангел-хранитель сегодня охраняет исключительно бумаги, или это такой новый вид молитвы? Ноа, сидевший рядом и уже уткнувшийся в планшет, хмыкнул, не отрывая глаз от экрана: — Лестер, если бы ты столько внимания уделял дозорным отчётам, сколько чужим отношениям, Дмитрий, наверное, впервые в жизни заплакал от счастья. Грег, который как раз ставил кружку с кофе напротив, усмехнулся уголком рта и спокойно добавил, не повышая голоса: — Оба хороши, доедайте — через час выдвигаемся на периметр, и я не собираюсь ждать, пока один из вас сдастся. Кира, сидевшая чуть в стороне, подняла взгляд от своей тарелки и внимательно посмотрела на Нину — всё замечает и ничего не произносит вслух. Она слегка наклонила голову, будто проверяя, всё ли в порядке, и тихо, почти мимоходом, произнесла: — Если что-то нужно — скажи, я сегодня в дозоре, могу подменить, если ты… не в форме. Нина ответила голосом, в который вложила чуть больше смелости, чем обычно, — той самой иронии, которая всегда спасала её в подобные моменты: — Спасибо, ребята, я в полном порядке. Просто вчера решила, что изучение потолочных балок в церкви — это новый вид медитации, рекомендую: просветление гарантировано, побочный эффект — боль в шее и экзистенциальный кризис. Лестер фыркнул, но уже без прежнего напора, а легко, почти дружески: — Медитация в церкви, с ангелом по соседству — звучит как начало плохого анекдота, конец которого ты нам точно не расскажешь. Ноа, всё ещё не отрываясь от экрана, хмыкнул: — Начало — может быть, а вот конец этого анекдота никто из нас не переживёт, так что лучше не рассказывай. Грег покачал головой, но в его глазах мелькнула едва заметная улыбка. Кира глянула на Нину ещё раз — коротко, понимающе — и вернулась к еде, не добавив ни слова. Каин встал, забрал бумаги и ушёл, даже не повернув головы. День тянулся медленно, как проволока под напряжением, которая вот-вот лопнет. Нина помогала Ноа переписывать отчёты по энергопотреблению, таскала ящики с Ником, отвечала на вопросы Лестера, но мысли крутились только вокруг одного — Донован ждёт ответ. «Думай быстрее». Теперь Каин знал про предложение, и, если профессор придёт снова, а он узнает постфактум, это будет ещё один слой лжи поверх уже сказанного, ещё одна трещина, которая на этот раз может стать последней. Нина избегала административного крыла и обходила лабораторию стороной, но голова всё равно гудела от вопросов, которые не давали покоя. Всё сдвинулось, события происходят быстрее, чем в оригинальной истории. По сценарию это Лестер случайно набрёл на лабораторию, а сейчас её должны проверить Грег и Ник, по приказу Дмитрия. Что они увидят, застанут Авеля, или Донован уже переместила его? Если отряд вдруг встанет на сторону профессора — ведь её цель «спасти человечество» звучит так убедительно для тех, кто устал от бессмертных и хаоса? Столкнулась с Каина в коридоре, попыталась поймать его взгляд, плечом подала сигнал — то движение, которое он всегда читал в её теле, — «нужно поговорить», но получила ноль реакции: ни микродвижения пальцев, ни едва заметного наклона головы, только его спину, удаляющуюся размеренным шагом. К вечеру внутри уже всё дрожало от напряжения.

***

Вечер пришёл в пристройку церкви плотным, серым покрывалом, которое неторопливо опустилось на каменные стены, на старые витражи и на узкий коридор, ведущий к душевой. Нина шла по нему босиком, полотенце перекинуто через плечо, в руках — чистая футболка и штаны, которые она взяла из комнаты, чтобы не возвращаться туда снова с мокрыми волосами и с тем же горьким комком в груди, который не отпускал её с самого утра. Каждый шаг отдавался тихим шлепком по холодным плитам, и этот звук казался ей слишком громким в вечерней густоте, которая сегодня давила особенно сильно. Толкнула дверь душевой, и та скрипнула знакомо, по-старому. Внутри было сумрачно, только одна тусклая лампочка под потолком бросала жёлтый свет на потрескавшийся кафель и на ржавые трубы, которые змеились по стене. Нина повесила полотенце на крючок, сняла одежду без спешки, чувствуя, как прохладный воздух прошёлся по обнажённой коже. Она всегда любила этот момент, когда тело ещё помнит тепло дня, а вода вот-вот смоет всё лишнее, но сегодня даже это казалось уязвимым, словно она снимала не ткань, а последние слои защиты. Включила воду — сначала пошла холодная, обожгла плечи, заставила вздрогнуть, но Нина не стала крутить кран сразу: пусть кожа почувствует этот контраст, потому что внутри неё сегодня всё было точно так же — жар от воспоминания о его руках и холод от его отсутствия. Потом вода потеплела, стала почти горячей, и пар начал подниматься густыми, ленивыми клубами, заполняя маленькое пространство душевой, оседая на кафеле мелкими каплями, блестящими в жёлтом свете. Нина встала под струи, закрыла глаза и позволила воде стекать по лицу, по шее, по плечам — тёплые, густые капли, которые смывали пот и усталость, но не могли смыть то, что сидело внутри. «Мне нужно поговорить с ним сегодня, хочет он того или нет. Если я промолчу ещё один день, то потеряю не только его доверие — я потеряю себя в этом мире, где и так чужая». Наклонила голову под струю, вода залилась в волосы, потекла по лицу, и на секунду ей показалось, что она услышала шорох — лёгкий, знакомый, как крылья, которые складываются за спиной. Она замерла, прислушиваясь, но только шум воды заполнял пространство, только пар клубился вокруг, густой и влажный. «Показалось… Он не придёт. Весь день делал вид, что меня нет». Но тело уже отреагировало — по коже прошёл озноб, хотя вода была горячей, и Нина подумала, как странно всё устроено: день без единого его взгляда, а тело всё равно помнит его прикосновения, помнит, как он поцеловал её коротко, как факт, и вернулся к её записям в тетради. Выключила воду, и кран скрипнул, после чего наступило то оглушительное безмолвие, какое бывает сразу после долгого шума, — только капли ещё падали с волос, ударяясь о кафель с тихим, ритмичным звуком. Нина вытерла лицо ладонью, выдохнула сквозь зубы и толкнула дверцу кабинки. Дверца открылась медленно, с лёгким скрипом старых петель, и в тот же миг воздух в душевой изменился — стал плотнее, тяжелее. Лёгкий сквозняк — холодный, свежий, с запахом ночного неба, снега и далёкого ветра, который всегда приносил с собой Каин, когда возвращался с полёта. Её сердце пропустило удар, потом ещё один, и она замерла на пороге кабинки — босая, голая, с водой, которая всё ещё стекала по коже тонкими, блестящими ручейками, оставляя на кафеле тёмные следы. Он стоял прямо напротив. Всё маленькое помещение душевой сжалось до размеров его фигуры, будто стены отступили, чтобы дать ему место. Рост делал его ещё более внушительным здесь, под низким потолком, где она стояла босиком и едва доставала ему до груди. Чёрная водолазка, намокшая от пара, плотно обтягивала плечи и грудь, подчёркивая каждый мускул, который она так хорошо знала на ощупь; на левом запястье блестела серебряная цепочка с маленьким крестом — та самая, которую он забрал ночью со стола. Крылья сложены плотно за спиной, но даже в таком положении казались огромными — белые, с лёгким серебристым отливом в тусклом жёлтом свете лампочки, и только самые кончики перьев слегка дрожали, будто он только что приземлился и ещё не успел успокоить их полностью. Платиновые волосы слегка растрёпаны от ветра, лицо — острее обычного в этом свете, а глаза… Голубые глаза, которые утром были холодными и отстранёнными, теперь смотрели прямо на неё — и в них уже начал медленно, густо разгораться тот самый красный огонь, который она так хорошо знала. Взгляд скользил по ней без спешки: по мокрым волосам, прилипшим к плечам, по воде на ключицах, ниже, ещё ниже. Он не отводил глаз, и от этого кожа Нины покрылась новой волной мурашек — не от холода, а от того, как он её видел, полностью, без единого сантиметра защиты. Нина стояла перед ним голая, мокрая, уязвимая, и чувствовала каждую каплю, которая продолжала скатываться по телу — холодную теперь, когда пар начал рассеиваться. Сердце колотилось так сильно, что она слышала его в горле, в кончиках пальцев. Она хотела что-то произнести — хоть слово, хоть звук — но горло сжалось, и только тихий, едва слышный выдох вырвался из губ. Он стоял в дверном проёме, одной рукой придерживая дверь. Плечи расслаблены, но она видела, как мышцы на предплечьях напряжены, как пальцы на ручке двери побелели. И в этот момент она поняла: он пришёл не для разговора.

***

Каин сделал ещё один шаг и поцеловал её — без предупреждения, без нежности, которую она помнила из первой ночи. Губы прижались к ней так сильно, что она почувствовала вкус собственной крови от прикушенной нижней губы. Язык вошёл сразу, глубоко, требуя ответа, подчиняя. Нина ахнула — но он уже прижимал её спиной к холодной кафельной стене душевой. Плитка обожгла мокрую кожу ледяным контрастом; она выгнулась от неожиданности, но его тело не позволило отстраниться. Ткань водолазки намокала от воды и прилипала к его груди, и сквозь неё она чувствовала каждое движение. Губы оторвались от её рта и переместились ниже — на шею. Прикусил кожу, оставляя тёмный след, который будет виден завтра и который придётся прятать под высоким воротом свитера. Ещё один — на ключицу, требовательный, с долгим давлением, от которого Нина запрокинула голову с тихим всхлипом. Он зафиксировал её руки над головой одной ладонью. Длинные пальцы обхватили оба запястья — легко, но железно. Вторая рука провела по боку вниз, медленно, ощущая каждую дрожь, каждую каплю. Подхватил её ногу, закинул себе на талию, прижимая бедром, и произнёс низко, у самых губ, голосом, от которого у неё внутри всё сжалось: — Обхвати меня. Нина послушалась. Ноги обвили его бёдра, тело прижалось так плотно, что она почувствовала его возбуждение сквозь ткань. Пальцы скользнули между её ног — резко, глубоко, и она слегка дёрнулась от неожиданности. Темп быстрый, точный — именно такой, чтобы она поняла: здесь решает он. Пальцы двигались, сгибались, находя ту точку, от которой дыхание сбивалось в короткие, прерывистые всхлипы. Голова запрокинулась к кафелю, но Каин не позволил ей отвести взгляд — свободной рукой взял за подбородок и заставил смотреть. Красные. Радужки горели густым красным, без единого просвета голубого. Он довёл её до самого края. Тело напряглось, жар разлился по низу живота, ноги дрожали, дыхание превратилось в отрывистые стоны, и она уже чувствовала, как всё сжимается тугой горячей пружиной — ещё секунда... Каин остановился. Убрал руку. Нина всхлипнула. Тело протестующе дёрнулось вперёд, бёдра сами попытались прижаться к его ладони, но он удержал на месте. Волна, которая уже почти накрыла, откатилась назад, оставив ноющую пустоту, дрожь в ногах и жгучее желание, которое не нашло выхода. Он смотрел на неё красными глазами, и в этом взгляде было чёткое, абсолютное понимание: знал, что сделал — намеренно. Подхватил её под бёдра обеими руками, вынес из кабинки. Вода капала с них на пол, оставляя мокрые следы. Дошёл до раковины с большим зеркалом, развернул Нину спиной к себе. Её ладони легли на холодный край раковины. Пальцы сжались так, что костяшки побелели. Каин встал сзади. Одной рукой собрал мокрые волосы в кулак у затылка — не больно, но достаточно, чтобы голова запрокинулась, и она видела их отражение в зеркале. — Смотри. Он не стал раздеваться полностью. Нина почувствовала, как он прижимается к ней сзади — горячий, твёрдый. Вошёл одним долгим, глубоким толчком. Она выдохнула резко. Пальцы сильнее сжались на краю раковины. Внутри всё заполнилось им — плотно, горячо, до самой глубины. Ощущение было таким полным, таким правильным и одновременно таким наказывающим, что на глазах выступили слёзы. Тело ещё не привыкло к такой силе; каждый толчок отдавался лёгким жжением внутри, которое смешивалось с удовольствием, делая его острее. Зеркало отражало всё без пощады: её приоткрытые губы с кровоточащей ранкой, мокрые волосы, сжатые в его кулаке, грудь, покачивающаяся от каждого движения. Его лицо над её плечом — платиновые волосы, красные глаза, напряжённая челюсть. Он сдерживал что-то большее, чем желание, — и по тому, как побелели костяшки руки, сжимавшей её волосы, Нина поняла: это присвоение стоило ему не меньше, чем ей. Каждый толчок отдавался жаром, который разливался по бёдрам, по позвоночнику. Он контролировал каждый выдох, каждый стон. Когда она снова приблизилась к краю — тело дрожало, мышцы внутри сжимались вокруг него ритмично — он не остановился. Ускорился. Глубоко, сильно, точно. Нина выгнулась. Из горла вырвался дрожащий стон, но Каин мгновенно прикрыл ей рот ладонью, заглушая звук. Мышцы сжались вокруг него судорожно, и после пика осталось глухое, ноющее ощущение — тело только сейчас осознало, насколько глубоко он был внутри, насколько сильно взял. Она дрожала в его руках, дыхание вырывалось сквозь его пальцы короткими, прерывистыми толчками. Он вошёл ещё несколько раз — глубоких, мощных — и прижался к ней всем телом, губами к лопатке, выдыхая горячо в мокрую кожу. Несколько секунд — только срывающееся дыхание на двоих. Потом медленно вышел. Внутри остался лёгкий дискомфорт — тяжесть, непривычная для тела, которое только училось принимать его. Подал полотенце — без лишней нежности. Нина взяла дрожащими руками, обмоталась. Ноги подкашивались, колени дрожали так, что едва могла стоять прямо. Он заметил сразу. Не произнеся ни слова, подхватил её на руки, и понёс. Коридор пристройки был пуст. Тени ложились на каменные стены неровными полосами от единственного фонаря в дальнем конце. Её мокрые волосы оставляли тёмные пятна на его водолазке. Каин шёл ровным, уверенным шагом, и она чувствовала его сердцебиение сквозь грудную клетку. Тени двигались вместе с ними, вытягиваясь и сжимаясь, пока он не толкнул дверь комнаты плечом. Уложил её на свою койку и укрыл одеялом. — Ты уходишь? — спросила она тихо, когда он уже повернулся к двери. — Скоро вернусь. Через десять минут появился на пороге — мокрый после душа, с полотенцем на бёдрах, волосы влажные. Лёг рядом. Койка узкая — прижались плотно: её спина к его груди, его рука на её талии, тяжёлая, собственническая. Пальцы слегка сжались. — Всё завтра, — произнёс ей в волосы, голос низкий, почти шёпот. — Сейчас спи. Нина закрыла глаза. Его сердце билось у её лопатки — сильное, размеренное. Завтра она расскажет ему всё. Баал. Лэйн. Финал. Ей уже нечего было терять. Она отдала всё.