Глава 28. Не по сценарию

Лабиринты базы «Сибирь» заканчивались тяжёлыми железными вратами, которые невозможно было спутать ни с одной дверью, созданной человеческими руками. Кладка вокруг них обрывалась резко и неестественно: строители в какой-то момент просто бросили работу и бежали, оставив после себя только голый камень и пустоту. Две массивные чёрные створки покрывал сложный органический рельеф — переплетение рёбер, позвоночников и рогов, будто их вырезали из скелета гигантского существа. По металлу пульсировали густые красные прожилки, похожие на остывающую лаву или свежие кровеносные сосуды. От них исходило ощущение древней, злой силы, которая не нуждается в механизмах, чтобы открываться и закрываться. За ними уже начиналось пространство, которое не принадлежало ни людям, ни ангелам. Отряд остался снаружи и занял позиции у входа, готовый держать периметр до последнего. Дмитрий мотнул головой, голос низкий и глухой: «Держать вход. Пока Лэйн не вернётся». Авель молча встал у левого края ворот — всё ещё немного чужой среди них, движения чуть скованные, крылья плотно прижаты. Лестер передёрнул затвор с резким металлическим щелчком и буркнул себе под нос: «Только бы эти твари не полезли сразу…». Кира молча проверяла магазин, пальцы двигались быстро и привычно. Ян стоял чуть в стороне, не суетясь — наблюдал за вратами без лишних движений, почти равнодушный. Никто не обронил ни слова прощания. Просто остались там — напряжённой живой стеной между привычным миром и тем, что ждало за костяными створками. Лэйн положила ладонь на холодную поверхность и провела вниз — позволяя металлу запомнить тепло кожи. Створки качнулись от этого прикосновения и раскрылись без единого звука. В лицо ей ударил густой, спёртый воздух, пропитанный запахом железа и сладковатой гнили, какую оставляет после себя только что вскрытая рана. Она шагнула внутрь. Каин вошёл следом, не отставая. За спиной врата сомкнулись с гулким, окончательным стоном, от которого дрогнул воздух. Из тумана выступали обломки колонн — одни ещё стояли, другие лежали разбитыми, третьи обрывались на середине высоты, будто срезанные гигантским лезвием. Пол под ногами был изрезан глубокими трещинами, в которых собиралась мутная, почти чёрная вода. Цепи свисали из красного тумана — десятки, сотни. Когда одна задевала другую, рождался тонкий, неприятный звон, который проникал под кожу и оставался там зудящим эхом. Одежда Каина изменилась в тот миг, когда они переступили порог. Привычные вещи исчезли. Теперь на нём лежала лишь длинная красная ткань, свободно обхватывающая бёдра и заходящая наискось через грудь и плечо, оставляя торс обнажённым. Тело, всегда сильное и собранное, здесь выглядело особенно величественно — древнее изваяние из холодного мрамора, внезапно ожившее против своей воли. Широкие плечи, чёткие линии груди и живота, руки с тысячелетней силой — всё было выставлено напоказ. За спиной распахнулись белые крылья; перья в красном свете казались особенно яркими, почти режущими. В этом облике он выглядел одновременно божественно и трагично, как статуя ангела, насильно поставленная в храм, предназначенный для демона. Лэйн шла впереди, крепко прижимая Книгу локтем к рёбрам. Та была её якорем и единственным оружием здесь. Расстаться с ней означало остаться без защиты. Мелководье расстилалось длинной плоской равниной. Впереди, полусотне метрах, начинался мост. Он уходил над бездонным провалом, где красный туман густел до почти чёрного цвета. Настил был узким, выложенным из потемневшего камня. По обеим сторонам стояли заражённые — вросшие в кладку по пояс, с руками, поднятыми над головой и сцепленными в живые арки. Они не двигались. Только редкое, хриплое дыхание отражалось от каждой фигуры, и весь мост дышал вместе с ними. В дальнем конце моста на небольшом островке высилась одинокая арочная дверь. Без стены, без опоры. Красный туман обтекал её с видимым сопротивлением. Каин держался следом, уставившись ей в затылок. Он думал о том, как впервые вошёл сюда и поверил, что свобода возможна, если Баал её обещает. За эту веру он отдал возможность говорить «нет». С тех пор каждый раз, приходя сюда, снова и снова, чувствовал одну и ту же мысль: «Я продал себя за ложь». Тысячелетие служения накапливалось в нём слой за слоем. Лэйн внезапно остановилась — резко, всем телом. Левая рука, сжимавшая Книгу, сильнее вдавилась в переплёт. Каин заметил, как побелел ноготь её большого пальца. Он заговорил. Больше тянуть было нельзя. — За этой дверью Баал. Он может предстать в любом облике. Ребёнком. Стариком. Кем угодно. Его настоящая форма вылезет, когда в тебе закончится милосердие. Не трогай цепи. Они — его тюрьма. Он хочет, чтобы ты их разорвала и думала, что делаешь это по своей воле. Бей первой. И не слушай его дольше, чем нужно. Каин замолчал, глядя ей в спину. Лэйн слегка повернула корпус, всего на четверть оборота. Зрачки у неё были сильно сужены. — Я пришла его уничтожить. Всё остальное — лишнее. Она уже сделала шаг, когда остановилась снова. Интонация стала тоньше, но твёрже. — Я вспомнила, Каин. Он ждал. — Не всё. Обрывки. Цепи. Голос, от которого некуда было деться. И ты. Выдержала его взгляд. Глаза сухие. — Ты приходил. Ослаблял цепи. Совсем чуть-чуть. Чтобы я могла хотя бы пошевелить рукой. Ни разу не посмотрел мне в лицо. Боялся, что сойду с ума? Каин ответил без эмоций. — Всё, что ты помнишь — правда. Договор не оставлял выбора. Я был его руками. Не мог отказаться, не мог оставить тебя, не мог нарушить приказ. Тогда я сделал для тебя всё, что мог. Лэйн выслушала до конца. Лицо неподвижно. — Хорошо. Она уже повернулась к мосту, когда задала последний вопрос, не оборачиваясь: — Дальше я иду одна? Ты остаёшься? — Я не могу ступить на мост. Если пойду дальше — договор сразу возьмёт надо мной контроль. Лэйн кивнула, поправила Книгу под локтем и сделала первый шаг на узкий каменный настил. Каин застыл у начала моста, не переступая черты, и провожал взглядом её силуэт, пока тот не растворился в красном тумане. Заражённые по бокам моста не повернули голов, но их дыхание сменило ритм — стало короче и глубже. Дверь открылась сама, едва рука Лэйн коснулась ручки. Она вошла. Створка встала на место. Мелководье на миг перестало звенеть цепями, а потом звук вернулся — мельче, быстрее, с тонким назойливым подвоем. Каин опустил взгляд к своим босым ступням на сыром камне. Красная ткань на ноге потемнела от влаги и прилипла к коже. Он замер, сжимая и разжимая кулаки, пока костяшки не побелели. Сверху, сквозь толщу камня и красного тумана, донёсся глухой удар — затем ещё один. Отряд сражался снаружи. Каин знал, насколько им сейчас тяжело, и от этого знания внутри него вспыхнуло новое, острое раздражение — на весь этот проклятый мир, который продолжал требовать от него невозможного. Резко развернулся и пошёл обратно. Движение далось легче, чем он ожидал, и от этого стало ещё хуже. Наконец он делал то, что имело смысл в эти минуты. У двери он был всего лишь живым памятником собственного бессилия. А там, наверху, его ждали люди, у которых ещё оставался шанс выйти живыми, если он успеет. Крылья раскрылись в полный размах с резким, сухим шелестом. Красный туман под ними дрогнул и разошёлся. Каин оттолкнулся от камня и поднялся над мелководьем, пролетел над обломками колонн, нашёл устье коридора и вошёл в него уже в полёте, прижав перья вдоль бёдер. Что-то в груди тянуло назад — дальше, за стены, за лес, за снег. Туда, где, если позволить себе представить, можно было увидеть окно и свет в нём. И силуэт у этого окна. Он ещё верил, что скоро вернётся. Что успеет. Что Нина будет ждать его там — живая, тёплая, настоящая. Эта вера горела в нём тихим, упрямым огнём. Он не позволил себе думать дальше. Но ожидание встречи всё равно осталось — острое, как нож, и такое же болезненное. Коридор принял его, а впереди раздался ещё один удар, ближе, и Каин увеличил скорость.

***

На седьмом часу ожидания тело сдалось раньше головы. Плечи налились свинцовой усталостью, как если бы она простояла на морозе целую вечность и только сейчас это почувствовала. Поясницу сковало тупой, ноющей болью, а руки, сцепленные на коленях, оставались ледяными, несмотря на жар печи в трёх шагах и толстый свитер, одолженный у Юлианны. Мысль об ушедшем отряде кружилась внутри по одной и той же траектории — всё медленнее, всё бессмысленнее. Юлианна оторвалась от чугунка и шагнула ближе. — Отдай мне кружку. Кипяток уже остыл, а ты его всё равно не пьёшь. Попробуй прилечь, хотя бы на полчаса. — Не получится. — Всё равно попробуй. В её голосе звучала грубоватая, почти материнская забота, которую поначалу принимаешь за раздражение. Кружка перешла из рук в руки. Нина не пошевелилась, чтобы лечь, и Юлианна настаивать не стала — молча отнесла керамику на полку у печи и осталась стоять там, опершись ладонями о край стола. Держать спину прямо ей уже было тяжело, но она старалась. Аглая у печи за весь день не сдвинулась ни на сантиметр. Узловатые пальцы покоились на коленях точно так же, как и сутки назад. За утро шаманка обронила всего три слова — про воздух снаружи и подозрительный покой, — после чего сжала губы в тонкую линию и ушла в себя целиком. От неё исходило терпеливое, давящее ожидание, какое бывает только у очень старых людей, когда они ждут неизбежного. Тяжесть давила Нине на лопатки. У самого порога, подтянув передние лапы к груди, дремала волчица. Уши стояли торчком, развёрнутые строго в сторону леса. Хвост не шевелился. Зверь не спал — тоже чего-то ждал. За окном алая луна густела и опускалась ближе к земле. Это было не ночь и не день, и точного часа по этому небу определить было невозможно. В красноватом сумраке ели за стеклом казались тёмными и сырыми. — Генерал своих не бросает, — уронила Юлианна, не оборачиваясь. — Приведёт их всех до единого. — Да. Я верю. Нина выговорила это легко. Юлианна качнула головой, и обе они знали, что вера здесь ни при чём. Просто нужно было произнести вслух что-то светлое, и оно прозвучало. Пыталась представить, где сейчас отряд и как они там держаться. В памяти всплывали только знакомые фоны: тёмные коридоры, железные врата, красный туман. Раньше лица были пикселями на экране. Теперь вместо нарисованной Лэйн приходил вкус крепкого чая без сахара и едва заметно дрогнувший уголок её рта. А на месте Каина у моста — его ладонь на затылке, горячее дыхание в волосах и лоб, прижатый к её лбу в ту последнюю украденную секунду. Образы, от которых в животе туго завязывался узел. Она не сразу поняла, как вокруг стихли все звуки, словно мир был поставлен на паузу. Затылок сковало давящим грузом, будто огромная ладонь пыталась проломить кость. У неё мгновенно заложило правое ухо, голову заложило — глухо, вязко. Она сглотнула — горло судорожно сжалось, но щелчка не последовало. За рёбрами зашевелилось что-то живое и чужое. Не боль, не тошнота — мерзкое, зудящее ощущение: внутри грудной клетки кто-то разлепил веки и теперь смотрел на неё из самой сердцевины. Нина уставилась в собственные сцепленные ладони — костяшки уже побелели, раньше, чем она успела сжать кулак. Голос пришёл точный, ледяной, как если бы кто-то провёл ржавым лезвием по оголённым нервам — с расстановкой, со вкусом. «Хватит… Я возвращаю тебе дом… Бери!» Пальцы дёрнулись сами. Кружка на столе качнулась сама, хотя она её не трогала. Юлианна вскинула голову. Аглая прищурилась — она слышала, как внутри Нины шевельнулось что-то голодное и начало прогрызать кость. Нина не отводила взгляда от своих побелевших костяшек. Сознание подкинуло образ, как по спине медленно ползёт ледяная, жирная многоножка, оставляя за собой влажный, тёплый след. В подвале Бориса этот голос сочился тягуче и лениво, как старый проповедник, знающий, что жертва уже никуда не денется. В Оксфорде он звучал с холодным любопытством следователя, который пальцами ковыряется в свежей ране. Вчера из зеркала он рухнул всем своим разлагающимся телом — без слов, только мокрое, давящее присутствие. А сейчас ударил скупо, жадно, с той острой, голодной точностью, с какой шахматист загоняет короля в угол, уже предвкушая, как оппонент сдастся от ужаса. Это было страшнее всего. Тот, кто умел ждать тысячелетиями, вдруг начал торопиться. А значит, конец уже близко. «Ты уже оттолкнула его… Одна половина сделки. Возьми вторую». У Нины дрогнула нижняя губа. Баал уронил «его» холодно и безлично, как о предмете. Когда Нина произносила его имя, Каин всегда поднимал на неё глаза. В пальцах, прижатых к свитеру над ключицей, началась мелкая дрожь. Жаркая, тягучая, чужая — будто внутри груди кто-то медленно растопил густую тёмную массу, и теперь она растекалась по венам. Нина сжала пальцы до хруста, но дрожь уже ползла выше — в запястье, в локоть, в плечо, будто слепое и голодное прогрызало себе путь наружу. Тело предательски умоляло сдаться. Усталость сидела в ней сплошная, неподъёмная — готовая раздавить её в любую секунду, как перезревший нарыв. «Всё твоё… Возьми сейчас!» Фраза прозвучала совсем близко, почти у самого затылка. Ей почудилось, что он наклонился и теперь дышал ей прямо в волосы тухлым, спёртым дыханием. На лбу у Нины мгновенно выступила испарина — та самая, что появляется, когда живот уже сворачивается в тугой ком и вот-вот вывернется наизнанку. Желудок действительно подкатил, обжигая пищевод кислотой, и она с силой вдавила кончик языка в нёбо, пытаясь удержать рвоту, но густая, тёплая волна всё равно поднималась, заполняя рот мерзким привкусом желчи. У Нины сами собой закрылись глаза. За веками поплыли жирные, пульсирующие красные пятна. Челюсть свело судорогой, зубы стиснулись так, что в висках глухо затрещало. Впервые за все месяцы в этом мире ей отчаянно, животно захотелось сдаться — просто ответить «да» и перестать бороться. Кости уже не держали. Руки слушались плохо, пальцы дрожали и казались чужими. Она всё-таки вытащила цепочку из-под свитера — ногти вдруг стали слишком длинными, слишком чувствительными — чужими. Серебро в красноватом свете окна выглядело старым, потемневшим по краям, впитавшим в себя всю усталость и боль этих дней. Каин застегнул эту цепочку у неё на шее перед самым вылетом из Оксфорда, одним движением, и с того дня она не снимала её ни разу. Держала серебро в ладони и вспоминала не обещанный дом. Перед глазами всплыло лицо Каина в последнюю ночь — когда его большой палец чертил медленные круги у неё на затылке, а на одном из выдохов он провалился в сон. Она тогда считала эти выдохи ещё долго после того, как он уснул. Эту мелочь демон у неё забрать не мог. Он просто не знал, что она её хранит. — Нет, — выдохнула она хрипло, голос сел почти до шёпота. — Даже этого ты у меня не заберёшь. Цепочка легла обратно под ворот. Ладонь осталась поверх ткани ещё мгновение и разжалась. Давление над затылком держалось ещё несколько долгих секунд — тяжёлое, липкое, будто чья-то влажная рука отлеплялась от кожи, нехотя выпуская её из хватки. Потом оно отступило. Не с яростью и не с разочарованием, а с холодным, сытым удовлетворением — словно кто-то только что посадил семя в тёплую, податливую плоть и теперь спокойно наблюдал, как оно начинает прорастать внутри. Воздух в комнате вернулся. Но теперь он казался другим — чужим, с привкусом чего-то постороннего. Юлианна у печи обернулась, нахмурилась. — Ты что-то сказала? — Нет. Сама с собой. Юлианна поколебалась — в её глазах мелькнуло что-то беспомощное, — и молча вернулась к чугунку. Аглая же смотрела в упор. Тёмные, старческие глаза медленно прошлись по Нине от виска до ключицы — считывая каждую трещину — и вернулись к лицу. Шаманка кивнула — один раз, скупо, с весом. В этом кивке было всё: и понимание, и прощание, и тихая боль. Больше ничего не нужно было. У порога глухо стукнули лапы по доскам. Волчица поднялась одним долгим, текучим движением. Её голубые глаза нашли Нину через всю комнату и остановились. В них не было ничего звериного — лишь тихая, древняя уверенность проводника, который уже много раз выводил за грань. — Куда ты? — Юлианна обеспокоенно проследила за животным. — В лес. — Сейчас? В ночь? Нина поднялась с лавки. Ноги слушались плохо, правое колено затекло. Переступила с пятки на носок, разгоняя кровь. Куртка уже была застёгнута, хотя она не помнила, как это сделала. — Я скоро вернусь, — соврала, и сама услышала, как фальшиво это прозвучало. Юлианна ей не поверила. Нина увидела это в том, как у неё болезненно сжался рот — уже знала, что видит её в последний раз. Но удерживать не стала. Подошла ближе. Вблизи Юлианна пахла молоком и дровяным дымом — старым, до боли человеческим запахом, от которого перехватило горло. Правая рука Нины осторожно легла поверх живота девушки — через толстую шерстяную кофту, через тугую тёплую ткань. Малыш толкнулся в ответ. Слабо, но отчётливо. Этот крошечный, живой удар прошёл сквозь два слоя ткани так ясно, будто между ладонью Нины и маленькой пяткой в тёплом тугом теле не было ничего. Она не двигалась, ощущая этот упрямый толчок, и впервые позволила себе понять то, что до сих пор прятала глубоко внутри: ребёнок родится в новом мире, где на небе не будет алой луны. — Он дождётся своего часа, — проговорила Нина. Юлианна накрыла её руку своей. Пальцы у неё были тёплыми и жёсткими от работы. В этом коротком жесте было всё, что ни одна из них не смогла бы выговорить вслух. Обе молчали. Ресницы Юлианны дрогнули всего один раз, и она кивнула, убрала ладонь и снова повернулась к чугунку. Нина поняла: её раскусили до самого дна. Больше вопросов не будет. Аглая у печи не шевельнулась. Только её глаза нашли Нину в последний раз — долгий, пронизывающий, всё понимающий взгляд. Шаманка видела всё. Нина склонила голову, и Аглая опустила веки в ответ — как прощание. Волчица ждала у дверей. Нина толкнула створку плечом. В лицо ударил морозный сухой воздух, от которого сразу зазвенело в висках. Снег на крыльце хрустнул под подошвой — сухо, знакомо. За спиной в доме остались Юлианна с её округлившимся животом, Аглая с её внимательными глазами, тёплая печь и пустая кружка на полке. Впереди, у начала протоптанной дорожки, ждала белая волчица и не оглядывалась, уверенная, что за ней пойдут. Нина шагнула в снег. Под свитером, на ключице, серебро нагрелось в последний раз — слабым, прощальным теплом.

***

Каин вышел из красного дыма мелководья через железные врата. На территории Баала — это жара и затхлый покой, пропитанный сладковатой гнилью и древним ожиданием. По эту сторону его обдало хаосом и резкой сменой воздуха. Площадка перед вратами встретила его воем автоматных очередей, отчаянным криком Анны и едким, удушливым запахом горелой изоляции, пороха и свежей крови. Красный аварийный свет мигал под потолком, выхватывая из темноты рваные тени. Здесь всё было живое, громкое и умирающее одновременно. Отряд держался из последних сил. Лестер лежал на полу, голова безвольно свесилась на колени Ника, глаза закрыты. На виске у него расплывалось чёрное пятно — чернее крови, маслянистое, уже сочившееся вниз по щеке вязкими каплями. Рядом лицом вниз лежала Кейт. Куртка на её спине набухла от крови — прилипшая к коже; под ней расползалась тёмная лужа, в которой уже плавали мелкие клочки кожи и обрывки мышц. Кира стояла на одном колене за каменным валуном, стреляла короткими, злобными очередями и материлась сквозь зубы: «Да чтоб вас всех… суки крылатые…». Каждый выстрел сопровождался новым ругательством. Грег перезаряжал магазин у её локтя, пальцы скользили по металлу. Он не повышал голоса, но тон был ледяной: «Кира, меньше слов — больше свинца». Дмитрий держал Анну за плечо, не давая ей упасть. Та шипела сквозь зубы, прижимая обе ладони к бедру: «Генерал… Дима, я ещё на ногах». Голос у неё дрожал, но в нём жила та самая упрямая злость, которую Каин слышал от неё не раз. Ян стрелял из-за угла по слуху — скупо, точно, будто не в настоящем бою, а на тренировке. Лицо оставалось совершенно спокойным, даже скучающим. Только когда очередная тварь рухнула рядом, он тихо, почти лениво бросил: «Минус один. Следующий». Над ними, под высоким потолком, кружили отродья — крупные, с перепончатыми крыльями, покрытыми венами и слизью. Они хлопали ими грузно, роняя на пол вонючую слизь, и издавали низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали стены. В боковых проходах и на полу шевелились заражённые — скрюченные фигуры с вывернутыми суставами, с рёбрами, прорвавшими кожу, с впавшими глазами. Авель шагнул Каину навстречу раньше, чем тот успел заговорить. Крылья у него были плотно прижаты к спине, но правое висело заметно ниже — почти сорвано у основания, перья слиплись от чёрной, густой крови отродий, которая всё ещё капала с его перьев и мешалась с его собственной. Теперь его слабость бросалась в глаза — измождённый, потрёпанный, но всё ещё на ногах. — Почему ты здесь? — Я довёл Лэйн до Баала. Дальше моё присутствие не поможет. Они стояли в двух шагах друг от друга, и по тому, как Авель ставил левую ногу, Каин видел, что у брата порвано сухожилие. Не до разговоров. — Поднимайтесь наверх через северный участок. Я его знаю. Сейчас там завалы, но меньше, чем в других местах. Я впереди, вы следом. Авель возьмёт на себя Ника и Лестера. Грег и Кира — прикрываете фланги. Дмитрий, Анна с тобой — темп не держите, главное выйдите отсюда живыми. Ян замыкающий. Дмитрий поднял голову. Лицо у него было мокрое. — А Лэйн? — Выйдет, — Каин не разрешил своему голосу никакой другой интонации. — Я её вытащу, как только она закончит. Вы не ждите. Идите в город и найдите Донован. Без нас. Дмитрий хотел возразить, но вместо этого прозвучало другое: — Вы оба выходите живыми. Понял? Каин ничего не ответил, только кивнул. Развернулся и направился в коридор. Первый завал он обрушил ударом плеча — камни с грохотом полетели вниз, а отродье, прятавшееся снизу, разорвал пополам одним резким движением. Нутро твари брызнуло по стенам. В одном из поворотов копошился плотный шевелящийся ком из шести заражённых, сросшихся телами друг с другом — мокрое месиво из плоти, костей и вывернутых суставов. Каин врезался в него на полной скорости, разрывая руками и весом тела; хребты хрустнули, кожа лопнула, и весь ком обрушился вниз мокрой массой разорванной плоти и обломков костей. В середине пути под рёбрами у него дрогнуло. Не от усталости. Не от ушибленной ключицы. Дрогнуло от понимания, что за камнем, за чертой мелководья сейчас идёт битва, из которой контракт вырезал его полностью. Но под этой мыслью пряталась другая, тяжелее и острее: он не хочет задерживаться здесь ни на минуту. Всё его тело, каждый мускул, каждая клетка тянулась назад — за лес, за снег, к усадьбе Романова, к тому единственному человеку, который сейчас ждал его там. В груди разливалось что-то горячее и тянущее, словно из него выдёргивали жилы. Горло сжималось, дыхание становилось прерывистым, а сердце колотилось с такой силой, что отдавалось в висках и в кончиках пальцев. Мышцы плеч и спины напряглись до дрожи: тело само рвалось в ту сторону, где была она. Даже крылья за спиной слегка приподнялись, готовые распахнуться и унести его прочь от этого места. Стиснул зубы и увеличил скорость — убежать от этой тяги, которая жгла изнутри сильнее любого огня. Последний завал. Проход раскрылся на лестничный пролёт. Наверху, сквозь пролом в перекрытии, Каин увидел красное небо. Авель уже был на уровне среднего яруса — с Лестером на одном плече и Ником под другим крылом. Дмитрий с Анной поднимались на полтора пролёта ниже. — Проход чист! — крикнул Каин вниз. — Выходите на поверхность. Я возвращаюсь. — Живыми, — пробился сквозь камень глухой голос Дмитрия. Каин развернулся и нырнул вниз.

***

Дверь открылась беззвучно. Лэйн шагнула за порог, и темнота внутри темницы ударила ей в лицо плотной, горячей волной. Воздух был плотный, горячий у пола и ледяной у потолка, с приторным запахом подгнившего железа и старой, забытой раны, давно не обработанной. Пол был вытерт до зеркального блеска тысячами лет шагов одного-единственного существа. Она прижала Книгу плотнее к рёбрам. Переплёт пульсировал глухим, чужим теплом. В свободной руке держала Копье Лонгина. Увидела его. Существо сидело на низком каменном выступе, поджав к груди худые колени и обхватив их тонкими, неестественно длинными руками. На вид — обычный ребёнок лет десяти, обманчиво миловидный в своей хрупкой позе. Бледная, мраморно-серая кожа слегка блестела, будто покрытая тонким слоем холодной слизи. С головы до поясницы свисали слипшиеся, мокрые пряди красных волос цвета свежего мяса на срезе. Лицо поднялось — нежное, с мягкими чертами, с чуть приоткрытым ртом. Но глаза… глаза были совершенно чёрными, без зрачков, без блеска, абсолютно мёртвыми и при этом смотрящими точно в Лэйн, высасывая из воздуха весь свет. — Ты пришла. Голос был детский. Тоненький, чуть осиплый. — Я тебя ждал. Знал, что ты придёшь. У Лэйн по задней стороне шеи пробежал озноб — липкий, быстрый. Не от самого голоса — от чудовищного несоответствия. Детский, тонкий, почти нежный голосок звучал из уст этого существа, а в бездонных глазах уже не было ничего детского. Только древняя, голодная пустота. — Я знаю, кто ты, — выговорила это без дрожи, без усилия, и своим собственным голосом она довольствовалась. — И это не меняет того, что ты такое. Существо качнуло головой — мягко, огорчённо, даже чуть картинно. — Ты правда умница. Оно спустило ноги с выступа. Выпрямилось в полный свой детский рост — худое, бледное, обманчиво хрупкое. Сделало шаг в её сторону. Ещё один. Босые ступни тихо, но отчётливо шлёпали по камню — сырым, чавкающим звуком, от которого у неё невольно сжались пальцы. — Я тянул время, — процедил ребёнок. — Чтобы ты успела хорошенько пропитаться моей сутью. Чтобы мне уже не пришлось с тобой возиться. Книга жгла Лэйн бок. Переплёт пульсировал, как чужое, живое сердце. — Придётся, — отрезала она. — Незачем, — тварь растянула рот в ухмылке, слишком широкой для детского лица. — Видишь? Я даже не нападаю. Образ дрогнул. Детское тело дёрнулось вверх резкими, судорожными рывками — внутри ломало кости. Кожа побелела до мертвенной матовости, а потом натянулась так сильно, что начала рваться по швам. Из трещин проступили толстые, тёмно-фиолетовые вены — живые, шевелящиеся черви под кожей. Ноги вытянулись с мокрым, хрустящим треском, колени вывернулись в обратную сторону, суставы хрустнули. Руки удлинились до колен, пальцы распухли и лопнули, выпуская наружу длинные, почерневшие когти. Из-под красных волос со скрипом поднялись огромные витые рога, разрывая кожу на голове. На лицо сама собой опустилась белая ткань с бурыми разводами — старая, пропитанная чем-то густым и бурым. Из-под неё осталась видна только широкая улыбка, полная острых, длинных зубов. Цепи поднялись из пола сами — ржавые, массивные, покрытые слизью. Они с чавканьем врезались в плоть, пропахивая глубокие, кровоточащие борозды. Из ран сразу потекла густая, смоляная жидкость. Под разорванной кожей что-то пульсировало — угольно-чёрное, живое, отвратительно тёплое. Баал выпрямился в полный рост. Теперь в нём не осталось ничего человеческого. Только высокое, изломанное тело с вывернутыми суставами, обмотанное цепями, с белой окровавленной тряпкой на голове и длинными красными прядями, свисающими до бёдер, как мокрые внутренности. Он выдохнул. Выдох вышел видимым белым паром, и пар этот пах гнилым железом и чем-то сладковато-кислым, от чего у Лэйн мгновенно свело желудок. Вдохнуть здесь было сложнее, чем кричать. — Раз ты не хочешь разговаривать мирно, — прохрипел Баал почти ласково, — попробуем иначе. Демон не двинулся. Не повысил голоса. Но внутри головы Лэйн внезапно взорвалась чужая тишина, и в ней вспыхнули воспоминания — не её собственные, а те, которые кто-то старательно подкидывал. Сначала — гостиная в родительском доме десятилетней давности, где она сидела на полу с отцом и матерью. Потом — та же комната, но уже пустая, с обоями, почерневшими от плесени. Цепи. Мелководье. Красный туман, облизывающий лодыжки. Лицо Дмитрия над картой, спокойно отдающего приказ: «Её не искать». Грег отводит глаза. Кира бросает холодно и равнодушно: «Не моё дело». Ян молчит. Никого. Никогда. Поток ударил так резко, что Лэйн потеряла себя на мгновение. По затылку побежал пот — мелкими, предательскими каплями, которые быстро стекли под воротник облегающей ткани и дальше, вдоль позвоночника. Колени подогнулись, не давая упасть, но заставляя качнуться вперёд — тело уже было готово сдаться. Она сжала пальцы на Копье так сильно, что под ногтем левого указательного пальца с тихим треском лопнула кожа. Кровь выступила не сразу — сначала набухла густая, тёмно-красная капля, дрожащая на белой коже, живая и отвратительно яркая на фоне всего этого безумия. Она сделала один шаг вперёд. — Это всё? Баал качнул головой под тканью. Цепи звякнули. — Нет, Лэйн. Это не всё. Мне больше некуда спешить. А у тебя нет дороги, кроме той, куда ты шла. Воздух вокруг демона зашевелился сам — густой, пропитанный чужим дыханием. От пола к его босым ступням поднимались витки красного дыма, обвивали лодыжки вместе с цепями, ползли вверх по бледному телу и растворялись у пропитанной кровью ткани на лице. — Знаешь, что в вашей жалкой истории удивляет меня больше всего? — он сделал маленькую паузу, и ткань у него на губах шевельнулась. — Не ты. И не он. Одно местоимение. «Он». Без имени. Лэйн сразу поняла, о ком речь. — Она. У Лэйн в горле сбился пульс — резко, болезненно, словно чужая рука сдавила яремную вену. — Никаких документов, — продолжил Баал почти скучающе. — Никакой легенды, которая выдержала бы проверку. Ваш генерал искал её следы в первые недели и ничего не нашёл. Решил, что она лжёт. Был прав наполовину. Она появилась здесь, в лесу, за несколько недель до того, как ты сама выползла из моей темницы. Хватка Лэйн на Копье разжалась против её воли. Она спохватилась мгновением позже и сжала их снова, но Баал уже заметил. В красной темноте перед глазами у неё заколебалась чистая, ледяная мысль: Нина — та девушка, которая знала вещи заранее и замолкала в нужных местах. — Кто открыл ей дверь? — Замолчи, — голос Лэйн вышел хриплым, чужим — вырванным из горла силой. — Конечно, — Баал отступил, как тот, кто уже получил всё, что хотел. — Не могу удержаться, когда собеседник понимает меня с полуслова. А теперь посмотри туда. Не показал рукой — цепи не позволяли. Просто кивнул подбородком в сторону стены. Камень за его правым плечом начал меняться. Гладкая поверхность пошла трещиной — тонкой, серо-белой, как свежий шрам, уже снова разрывающийся. Линия росла на глазах, от концов к середине, и по всей её длине шевелился тусклый, мертвенный свет — не здешний, совершенно ни на что в этой темнице не похожий. В груди что-то сжалось так сильно, что стало больно дышать. Воздух во рту внезапно стал горьким, металлическим. Она заставила себя вдохнуть глубже — и тут же пожалела: в ушах зазвенело, а в горле поднялась вязкая, тошнотворная волна. — Двери работают в обе стороны, Лэйн. Это не моё изобретение — это физика нашего мира. Я всего лишь выстроил из наблюдения план. Щель продолжала расти. Дрожь у Лэйн с ладоней перекинулась на предплечья, добралась до локтей. Чтобы унять её, она глубже вдавила большой палец в рукоять Копья. Кровь из-под ногтя размазалась по обложке тонкой, липкой нитью. — Её надо было притащить сюда, как ключи, — Баал проговорил это так, будто зачитывал семейную хронику, — Сюда и обратно — любой из шагов через меня. Она даже не знает. Думает, что просто идёт домой. Отказалась от награды, которую я ей предложил. Очень по-человечески. Но согласие мне было не нужно. Только, чтобы она шла. И она идёт. Прямо сейчас. Сама. По своей собственной воле. Она сжала руку в кулак. Кровь из-под ногтя потекла в ладонь — тёплая и липкая, отвратительно человеческая. Помолчал ровно столько, чтобы Лэйн успела ощутить, как чужая мысль вползает ей в голову и смешивается с её. — Ты бы получила гораздо больше, если бы она умоляла его остаться. Все эти чувства… такая удобная слабость. Никто бы тебя не довёл. Я бы забрал тебя целиком — со всей божественной силой внутри. Но она оттолкнула его. Ради «мира». Какая жалкая дура. Хорошая сделка для тебя. Плохая — для благодарности. Она перенесла вес с одной ноги на другую. В пальцах её кровь мешалась с чужой в одну тёплую влагу. Первый осознанный жест за весь этот кошмар. Она по кусочкам возвращалась в своё тело. — Зачем ты мне это рассказываешь? — голос у неё дрожал. — Потому что я проиграл, — спокойно отозвался Баал. Впервые за весь разговор опустил подбородок — немного, на один градус. — Через минуту ты меня уничтожишь. Возможно, через полторы — если хочешь насладиться моментом. Этот разговор — моя маленькая прощальная любезность. Я отдаю тебе знание. Теперь ты понимаешь больше, чем твой ангел за мостом. И куда больше, чем та, что сейчас бредёт через лес. Это ценный подарок. Обдумай на досуге. — Я не просила. Он качнулся вперёд. Цепи натянулись с влажным, металлическим звоном, точно в такт тому, как бешено стучало у Лэйн в висках. Белая ткань на его лице сползла ниже, пропитанная чем-то густым и бурым, и улыбка под ней растянулась шире — не мышцами, а чем-то другим, древним и отвратительным, сама кожа на лице разрывалась от удовольствия. — Ещё одна деталь, Лэйн. Потом — бей. Я мешать не стану. Пауза вышла такой долгой и точной, что она услышала, как гудит у неё в ушах. — Он будет думать, что она его предала. Лэйн стояла неподвижно. — Она это понимала, когда уходила. Умная девочка. Понимала — и всё равно ушла. Объяснить ему она уже никогда не сможет. Разные миры. Он будет носить это предательство в себе всю свою долгую, жалкую жизнь. Или не будет. Всё зависит от одного человека. Догадайся, от какого. Подняла на него глаза. Ни в лице, ни в руках ничего не изменилось, но Баал увидел всё, что хотел. Его улыбка опустилась ещё ниже — теперь она почти доставала до подбородка. — Можешь открыть ему правду. Или промолчать. Или рассказать через год. Через десять. Или когда он будет стоять перед тобой на коленях. Делай с ним, что хочешь. — Плохой подарок, — глухо уронила Лэйн. Демон откинулся назад. Цепи натянулись и опустили его на полступни. Под ним на камне остался маслянистый след — не кровь, не вода, а что-то среднее, густое и отвратительное. — Бей, когда будешь готова. Мне интересно посмотреть, как это выглядит изнутри. Сделала последний шаг и замерла. Копье уже жгло ладонь, но она не спешила. В голове крутилось одно и то же: «А если он снова врёт? Если каждое его слово — очередная петля, в которую он меня затягивает?» Сжала зубы так сильно, что хрустнула челюсть. Почему именно она должна быть тем, кто всё это закончит — и страдать, пока другие просто уйдут? Злость поднялась горячей, вязкой волной. Устала быть той, кого используют и выбрасывают — и кто всегда остаётся. В крови — той самой, которую Баал когда-то подмешал ей в темнице — проснулось что-то древнее, жадное, давно дожидавшееся своего часа. Нанесла удар. Плотная, тяжёлая волна без цвета, с привкусом гнилого металла, смешанного с чем-то сладковато-кислым, будто протухшая кровь на языке. Цепи Баала лопнули одновременно в четырёх местах с чавкающим треском. Белая ткань сорвалась с его лица — и под ней оказалась та же улыбка, только теперь у неё было настоящее лицо. Лицо, которое Лэйн помнила из своих кошмаров после возвращения: слишком широкое, с кожей, казавшейся живой и готовой сползти. — Да, — выдохнул Баал. А потом громче, с чистым восторгом, который копился в нём тысячелетие: — Да-да-да! ДА! ДА! Он рассыпался не медленно — жадно, с криком от боли и узнавания. Форма обрушилась. Рога выцвели первыми, оставив после себя сочащиеся дыры в черепе. Волосы распались на отдельные мокрые пряди и потекли вниз тяжёлыми, жирными струями разорванных сухожилий. Руки растворились в красном дыме, оставляя после себя запах палёного и кислоты. Грудная клетка сложилась внутрь с влажным, чавкающим звуком раздавленного плода. На полу осталось красное пятно, которое быстро уменьшалось, впитываясь в камень с тихим, жадным звуком, как кровь в сухую землю. Последней исчезла улыбка. Она держалась дольше всего, растянутая до предела, наслаждаясь каждым мгновением своего уничтожения. Тень Баала на долю секунды выросла огромной — выше потолка, с рогами, впивающимися в камень, с плечами, заполнившими всю ширину темницы. Она потянулась к щели и прошла в неё, как нитка через игольное ушко, оставив после себя только приторный запах палёного мяса и мокрого железа. Щель закрылась. Камень снова стал камнем. Ей удалось сделать один вдох. Не больше. Частица божественной силы, которую Шепфа когда-то заложил в неё, рванулась вверх раньше, чем Лэйн успела что-либо осознать — жадно и голодно, обрывая последнюю её волю. Книга под рукой раскалилась, и она её выронила. Ладонь под обложкой была ободрана до сырого мяса, пальцы дрожали мелкой, безостановочной дрожью. И тогда произошла вспышка. Не внутри — из неё. Белая, ослепительная, без единой капли тепла. Звук прошёл не через уши, а прямо через грудную клетку — низкий, вибрирующий, разрывающий рёбра изнутри. Волна вырвалась из Лэйн насквозь. Прошила стены темницы, железные врата, коридоры базы, камень, землю, красное небо Роткова, леса, равнины, континенты, океаны — всё, что ещё оставалось живого в этом мире. Докатилась до старой ели на краю леса. До той самой серо-белой трещины, через которую уже собиралась шагнуть в свой мир тонкая тёмная фигура с серебряным крестом на ключице. Свет подошёл к разлому — и втянулся в него с жадным свистящим звуком, как воздух в пробоину, пропав без следа. — Что я сделала… — прошептала она и не услышала собственного голоса. Тело стало пустым до звона. Лёгким. Чужим. Из неё словно вынули все кости, оставив одну дрожащую оболочку. Ноги подкашивались. Руки тряслись так сильно, что она не могла их контролировать. В висках стучало. Во рту стоял привкус железа и желчи. Шепот внутри не затих. Наоборот — заговорил ниже, мягче, почти ласково. «Ты молодец. Дальше будет видно». Она едва держалась на ногах. Книга брошена в темнице, в луже её собственной крови. Даже не попыталась вернуться за ней — руки уже не слушались, а право на эту вещь у неё, кажется, кончилось навсегда. В проходе она прислонилась плечом к холодному косяку, чтобы не рухнуть. Тело горело изнутри. Подмешанная кровь Баала просыпалась сейчас тягучей, сладкой жаждой — липкой, отвратительной. Из красного тумана к ней двигался Каин. Лэйн сделала ещё один шаг — и ноги окончательно предали её. Она рухнула ему на руки.

***

Волчица двигалась впереди, не оглядываясь. Следы её лап ложились на снежной корке ровной, почти неестественной цепочкой. Нина держалась в трёх метрах позади. Мороз гудел в висках, каждый вдох обжигал лёгкие раскалённым железом, и только это жжение не давало ей окончательно уйти в ту часть сознания, где последние семь часов она просидела у окна. Лес стоял безмолвный и глухой. Алая луна процеживалась сквозь ветви рваными кровавыми пятнами, и снег между стволами терялся в красных тенях там, куда не доставал красный свет. В верхушках елей пронеслась стая отродий. Нина уловила низкий, вибрирующий гул за мгновение до того, как заметила их очертания. Сердце ухнуло вниз. Она быстро прижалась спиной к ближайшему стволу и застыла, стараясь слиться с корой. Волчица даже не замедлила движения. Когда Нина наконец подняла взгляд, чёрные силуэты уже стремительно уходили вверх, словно их дёрнули за поводок. Через минуту они растворились за верхним краем крон, оставив после себя гнетущее ощущение, что их отозвали именно из-за неё. Пройдя еще несколько метров, они наткнулись на зараженного. Тот стоял неподвижно — мужчина в истлевшей военной форме. Голова опущена, под лобной костью зияли две сплошные дыры вместо глаз. Ноздри едва заметно дрогнули, ловя её запах. Он почувствовал её, но не сдвинулся с места. Только ноздри продолжали трепетать — существо из последних сил сдерживало себя. Волчица двигалась дальше, не обращая на него внимания. Нина с трудом оторвалась от неподвижной фигуры и поспешила следом. Небо внезапно вспыхнуло. Ослепительно белое сияние рухнуло сверху — плотное, безразличное, без единой капли тепла. Оно продавило красное зарево так резко, что алая луна на мгновение побледнела и почти исчезла. Сияние прошло через всё: верхушки елей, снег на ветвях, кожу и веки Нины. Она зажмурилась, но даже под закрытыми глазами резал этот безразличный белый поток. Одновременно наступила тишина — другая, непривычная: полная, глухая, как будто у мира отняли саму частоту существования. Когда Нина наконец приоткрыла глаза, белое уже угасало, медленно втягиваясь обратно в небо. Она замерла, тяжело дыша морозным воздухом. «Лэйн… — мысль ударила резко и холодно. — Это она. Как и должна была по сюжету. Или нет? Все исчезли…? Или никто…» В этот момент впереди раздался низкий, протяжный вой — не громкий, но глубокий, вырывающий из вязкого потока мыслей. Волчица остановилась, повернула голову через плечо и посмотрела. В голубых глазах не было ни тревоги, ни спешки — только древнее, усталое спокойствие. Нина сглотнула. — Мы… на месте? — тихо спросила вслух, просто чтобы услышать собственный голос. Животное мягко встряхнуло головой, сделало несколько осторожных шагов в сторону и повело Нину дальше. Подойдя к одинокой старой ели на краю поляны, волчица остановилась, обошла ствол по широкой дуге, внимательно осмотрела пространство вокруг и лишь после этого замерла у корней. Между двумя вековыми опорами, на высоте колена, зияла тонкая серо-белая трещина. Края её светились холодным, неживым сиянием — тем самым, которым только что полыхнуло небо. Зверь осторожно приблизился к краю разлома, опустил морду и долго втягивал воздух, проверяя, можно ли доверить это место. Потом сделал шаг назад, ещё один, наклонил голову набок и тихо фыркнул — почти по-человечески. Наконец развернулся, встряхнул густой белой шерстью и отошёл в сторону, явно давая Нине пространство. Нина опустилась на колени перед трещиной. Снег под ладонями обжигал холодом до костей. Серебро на груди жгло всё сильнее — выжигало дыру прямо в кожу. Ладонь сама собой скользнула под свитер и крепко прижала крест к телу. Металл впился в грудь раскалённым углём. И только тогда она ощутила, как по щекам текут слёзы — последние настоящие слёзы в этом мире. Беззвучные, они скатывались вниз и мгновенно превращались в тонкие ледяные дорожки. Нина не всхлипывала и не закрывала лицо руками. Просто плакала молча, глядя на серо-белую трещину, которая должна была забрать её отсюда навсегда. Обернулась всего один раз. Лес за спиной стоял глухой и пугающе пустой. Белая фигура волчицы ещё мелькала между стволами, но с каждым шагом растворялась в темноте, уходя обратно — к Юлианне, к усадьбе, к тому миру, который Нина больше никогда не увидит. Где-то далеко, за оврагами и бетонными коридорами базы «Сибирь», остался он. Нина глубоко, с болезненным усилием вдохнула морозный воздух. Сердце сжалось так сильно, что каждый следующий вдох давался через острую, рвущую боль. Она невольно сжала кулак, впиваясь ногтями в ладонь, пытаясь удержать внутри то, что уже рвалось наружу. Прости меня. Ей вдруг стало физически больно от мысли, что он сейчас идёт к ней сквозь весь этот ад, а она уже сделала шаг в другую сторону. В тот же миг почти почувствовала его ладонь у себя на затылке — тяжёлую, горячую, такую знакомую, — и внутри всё сжалось ещё сильнее. И от этой мысли ей впервые по-настоящему захотелось вернуться. В груди разливалась горячая тоска — последнее, что она ещё могла испытать в этом мире. — Когда-нибудь ты поймёшь… — прошептала она в пустоту, и голос предательски сорвался, превратившись в хриплый выдох. Сглотнула ком в горле. — Если вообще захочешь. Слёзы снова обожгли глаза, но она не позволила им упасть. Это был уже не тот плач, который можно вытереть. Это был последний прощальный узел внутри — тугой, болезненный, навсегда. Она шагнула в разлом. Мир вокруг сжался разом. Холод этого мира в последнюю секунду обжёг лицо и руки, снег под подошвами хрустнул особенно громко, а потом всё исчезло. Нина ощутила, как пространство вокруг неё становится тонким, почти стеклянным — оно пропускало её сквозь себя, но уже начало смыкаться следом, словно рана, которая торопится затянуться. Последние метры дались с трудом. Воздух стал густым, вязким — она продавливалась сквозь него, как сквозь кисель. Цепочка на груди вдруг налилась тяжестью, прижимаясь к коже с такой силой, что дыхание перехватило. Нина ощутила, как последние воспоминания об этом мире — запах снега, далёкий гул базы, тепло руки Каина на её затылке и его дыхание — начинают рваться, оставляя внутри пустые, саднящие места. Сделала ещё один шаг — и мир по ту сторону принял её. Холодно, равнодушно и окончательно.

***

Лэйн тяжело рухнула вперёд. Каин перехватил её правой рукой под плечи, левой — под колени, одним точным, механическим движением прижимая тело к себе. В ту же секунду внутри груди возникло странное, тянущее беспокойство — тяжёлое и холодное, как давление на старый ушиб. Он не понял, в чём дело, но ощущение было неправильным и знакомым одновременно. Стиснул челюсть и отбросил это чувство. Сейчас было не до того. В радужке его глаз вспыхнул и не погас красный отблеск — тот самый, который появлялся только тогда, когда ярость переставала помещаться внутри. Перехватил Лэйн повыше, сильнее вдавливая пальцы в её рёбра. Ткань под его ладонями натянулась и затрещала. Левое крыло дёрнулось само собой и раскрылось с резким, сухим шелестом, и по каменному полу коридора пробежала короткая дрожь от силы, которую он едва удерживал. Лэйн лежала на его руках — неожиданно плотной и одновременно пугающе лёгкой. Пульс под её воротом бился размеренно, но слабо. Лоб горел, кожа была влажной от испарины, зрачки под прикрытыми веками двигались быстро и беспокойно. Он сразу уловил запах — сладковатый, металлический, слишком знакомый. Кровь Баала уже полноправно текла по её венам. Что-то внутри него было не так — тянущее, неправильное, — но он не давал себе времени разбираться. Пальцы левой руки сжались на её бедре так, что наверняка оставят синяки. Каждый шаг отдавался в костях. Красный отблеск в глазах становился ярче. Когда на очередном повороте под ногой хрустнул обломок камня, он наступил всем весом, раздробив кусок в пыль. Крылья за спиной слегка приподнялись — готовые рвануться в полёт и разнести всё, что попадётся на пути. Но он сдерживался. Пока. Только дыхание участилось и стало злым, а хватка на теле Лэйн — всё жёстче. Красный дым оседал плотными пластами. За ту минуту, пока Каин стоял с Лэйн на руках, вся темница начала складываться: стены выгибались, трещины разбегались по потолку, воздух наполнился запахом раскалённого камня и гари. Цепи лопнули с визгом. Вросшие тела обрушились прахом, рассыпаясь в серую пыль. Мост перестал существовать. Под ногами теперь был обычный каменный пол коридора. Мелководье рушилось за спиной сплошной волной, но Каин даже не обернулся. Северный проход был уже свободен — Каин сам час назад расчистил его собственными руками. Завалы громоздились по сторонам грудами битого камня, лестница поднималась вверх в том порядке, который он запомнил. Он поднимался с Лэйн на руках, отсчитывая пролёты: три, пять, семь. В груди продолжало ныть что-то неясное и раздражающее, но он не давал этому чувству оформиться. Сверху донеслась знакомая интонация Авеля — та самая, с которой брат звал его в детстве. Каин поднялся ещё на два пролёта и вышел в верхний ярус. Авель стоял у пролома в перекрытии. Резко обернулся на звук шагов, сделал шаг вперёд и, не дожидаясь вопросов, кивнул в сторону пустого пространства за спиной. — Она ушла. Каин резко остановился. Лэйн безвольно висела у него на руках. Он почувствовал, как её ледяные, влажные пальцы скользнули по его бедру, и это прикосновение только сильнее разожгло бешенство. В ту же секунду под рёбрами что-то надорвалось — резко и зло, как будто из груди выдрали кусок живого мяса. Дыхание сбилось. Он почти физически почувствовал, как ладонь Нины выскальзывает из его пальцев в последний раз. Ушла. Замер на полушаге. Правая рука, державшая Лэйн за плечи, напряглась до дрожи. Он с силой втянул воздух, но тот застрял в горле колючим, сухим комом. Красный отблеск в глазах полыхнул сильнее — уже не только от ярости. Стиснул зубы так, что в висках глухо отдалось, и ощутил, как пустота под рёбрами стала тупым и холодной. На мгновение ему показалось, что он всё ещё слышит её дыхание у своего плеча — тихое, тёплое, живое. Потом оно исчезло. На мгновение Каин просто застыл — не дышал, не двигался. Под рёбрами пульсировало так громко, что заглушало всё остальное. Он не знал, что делать с этим чувством. Не знал, куда его деть. Потом он моргнул — и пустота превратилась в ярость. — Куда? — выдавил он сквозь зубы, голос низкий и шершавый, как наждачка по железу. Авель посмотрел ему прямо в глаза и ответил без колебаний: — Через трещину в лесу. Я видел сверху. Каин молчал. В груди медленно разгоралось злое, жгучее раздражение — на неё, на себя, на весь этот проклятый мир, который позволил ей просто взять и исчезнуть. — Она должна была дождаться меня, — голос был низким и опасно спокойным, но в нём кипела плохо сдерживаемая злость. Авель не ответил. Только отвёл взгляд в сторону. Каин поправил тело Лэйн на руках резким, почти грубым движением и пошёл дальше. Её голова безвольно моталась у него на плече, ледяные пальцы снова скользнули по бедру. Он чувствовал каждый её слабый вдох, каждое бессознательное движение — и от этого внутри него росла пустота, острая, как нож, оставленный в открытой ране. Они выбрались на поверхность. Снежный воздух ударил в лицо — сухой, пропитанный густым привкусом запёкшейся гари, который висел над Ротковом все последние недели. Красное небо нависало над головой плотным, неподвижным куполом. Алая луна — на привычном месте, но светила как-то мертвенно, будто даже она устала. И тишина. Не обычная зимняя тишина леса или спящего города. Абсолютная, глухая, давящая. Ни единого звука. Ни далёкого лая собак, ни скрипа снега под ногами, ни ветра. Даже собственное дыхание Каина казалось слишком громким в этой мёртвой тишине. Ротков лежал в полукилометре ниже — крыши, колокольня, площадь, кольцо стены. Не горел. Не кричал. Не жил. Просто стоял. Пустой. Ни одного огонька в окнах, ни одного движения на улицах, ни одного столба дыма над трубами. Город превратился в огромную, застывшую декорацию, из которой разом вынули всех людей. Каин остановился на краю обрыва. Тишина давила на уши, на грудь, на виски. Она была хуже любого крика. — Где люди? Авель стоял рядом, правое крыло висело почти оторванное, но он всё равно держал осанку прямо — с привычным оттенком старшего брата, который даже в таком состоянии не может не поучать. — После вспышки я никого не видел, — уронил он спокойно. Каин не переспросил. Лэйн снова шевельнулась в его руках, и уголок рта дрогнул в полусознании — почти улыбка. Он посмотрел на её лицо в красном свете луны. Губы были сухие и потрескавшиеся, кожа казалась мраморной и чужой. Эта улыбка вызвала у него приступ чистой, жгучей злобы. Она уже знала. Не только о том, что люди исчезли. Знала, что именно так всё и должно было закончиться. Что это часть плана, заложенный в неё с самого начала. Теперь она несла в себе кровь Баала — живую, активную, опасную. И он будет обязан ей подчиниться. Каин крепче вдавил пальцы в её тело, почти до боли. Он ненавидел эту тяжесть в руках. Ненавидел, что не может просто бросить её здесь. Ненавидел, что всё ещё вынужден её спасать. — Несу её в катакомбы, — бросил он, голос глухой и тусклый, будто слова выталкивали через силу. — Там должна остаться гидрокамера. Авель кивнул, но в глазах мелькнуло что-то — не жалость, а понимание: в руках брата не просто человека, а последствия всего, что произошло. Каин резко расправил крылья, оттолкнулся от края обрыва и взлетел. Каждое движение крыльев отдавалось в плечах рвущей силой.

* * *

Нина стояла на углу знакомой московской улицы, и первым, что она увидела, был кленовый лист — жёлтый, с бурым пятном у черешка. Он тихо лёг ей на ботинок и остался там, чуть дрогнув под лёгким осенним ветром. Опустила взгляд. Этот простой жест стал её первым осмысленным действием после выхода из трещины. Вокруг был мокрый асфальт, золотистая листва на деревьях и чуть сладковатый запах прелой листвы — городская осень. Никакого горелого железа. Никакой серы. Никакого красного неба. Пахло её миром — обычным, шумным, живым. Где-то за углом прошёл человек — ровно, неторопливо. Послышался звук автомобилей, далёкий гул метро, приглушённый смех. Обычная жизнь большого города. Нина всё ещё стояла на месте, не в силах сделать шаг. На ней была та же самая куртка, в которой она вышла из усадьбы Романова, те же ботинки, на которых таял последний снег другого мира. Серебро на ключице окончательно остыло. Теперь это был просто холодный металл на коже. Она прижала ладонь к кресту через ткань и закрыла глаза, запоминая последний жар, который он отдавал перед тем, как стать обычным украшением. Лист на ботинке сдуло ветром. Сделала первый шаг. Потом второй. Ноги двигались сами, но внутри не было ничего. Ключи от квартиры, пропуск на работу, телефон — всё осталось там, в Роткове, в Оксфорде, в другом мире, который уже перестал существовать для неё. Она даже не помнила точно, где именно. И это вдруг показалось неважным. Чем дальше она углублялась в город, тем плотнее улицы наполнялись людьми. Они спешили по своим делам, разговаривали, смеялись, пили кофе на ходу. Их голоса, их дыхание, их обыденная суета ударили по ней с такой силой, что глаза защипало. Все эти люди жили дальше — ничего не произошло. Где-то там, за гранью их восприятия, возможно, не рухнул целый мир. Начало темнеть. Загорались фонари и яркие неоновые вывески. Нина прошла мимо нескольких, почти не глядя, пока не остановилась перед одной. Над входом в небольшой круглосуточный магазин горела надпись, безжалостно яркая: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ОБРАТНО» Буквы мерцали мягким голубовато-белым светом, и от этого простого сочетания слов у Нины перехватило дыхание. Добро пожаловать обратно. В свой мир. В свою жизнь. В пустоту, которую сама себе выбрала. Она стояла перед вывеской долго, не в силах отвести взгляд. Слёзы наконец прорвались и тихо покатились по щекам, но она даже не попыталась их вытереть. Это был конец. Не громкий, не красивый, не трагичный — просто конец. Где-то далеко, в другом мире, Каин нёс куда-то чужое тело на руках, а она была здесь, под обычным осенним небом, и понимала: она выбрала жизнь, в которой его больше никогда не будет. Нина вытерла слёзы тыльной стороной ладони резким, почти злым движением. — Добро пожаловать обратно, — прошептала она вывеске и пошла дальше, оставляя за собой только мокрые следы на асфальте и вкус железа во рту.