***

Вас когда-нибудь преследовало чувство полного отчаяния? Ещё месяц назад, казалось бы, всё было хорошо. Ну, как только могло быть у наёмной убийцы. Она уже давно влилась в рутину своей профессии: живот больше не воротило от ощущения на своих руках противно тёплой крови только что убитого бизнесмена, не ныло и не завывало тело от изнурительных тренировок, не хотелось теперь выплюнуть все свои органы от устойчивого привкуса железа на языке после того, как кровью пропахла вся рабочая форма. Хладнокровие – неотъемлимая черта киллера, и было довольно приятно, когда она наконец у нее сформировалась. Разумеется, Маки самой было не особо приятно жить на заработанные кровью деньги, но дело было не столько в деньгах, сколько в её "обязанности" перед теми, кто, собственно, и затащил её туда в детстве. Было в этой жизни хоть какое-то счастье, да и то продлилось недолго. По чистой, как позже оказалось, несчастливой случайности, она сумела выйти замуж за какого-то придурка, который за год до этого клялся ей в любви под окнами. И всё было относительно спокойно, но, похоже, азарт от гонений за девушкой у парня прошел, прошла любовь, завяли помидоры, и когда их браку стукнуло три месяца, выяснилось, что у него есть любовница на третьем месяце беременности, как в самой сопливой мылодраме, идущей почему-то на новостном канале ежедневно. С момента их развода через всю жизнь Маки Харукавы потянулась чёрная полоса, как на монохромной посмертной фотографии. Её почему-то заподозрили в измене организации и обвинили во всех смертных грехах(разумеется, главам незаконных шаражкиных контор, сидящим в кожаных креслах, попивающим дорогое вино и понукающим своими рабочими киллерами, о чужих грехах рассуждать проще), хотели чуть ли не убить, чтобы она только молчала(забыли, на кого шавок беспородных спускают), ну и напоследок, укладывая на белоснежный торт за черенок кровавую вишенку, уволили с позором(лучшего сотрудника!). Теперь-уже-бывшие-коллеги смотрят на неё с отвращением, мысленно не оставляя ей даже права на жизнь, безопасность и какие там ещё естественные права у человека есть, а у простых людей на улице она вызывает если не отвращение, то недоверие, да и то не очень приятно. Маки не нужны сопливые и слюнявые речи про веру в себя и восстановление духа, про то, что сдаваться нельзя, что вся жизнь ещё впереди и человеку открыты все двери. Маки чувствовала себя настолько маленьким человеком, что через высокие пороги с колючей проволокой в этих дверях переступить уже не смогла бы. А маленькие люди в литературе, как известно, долго и счастливо не живут. Может, другой выход всегда есть, но желания его искать у неё уже нет. Не после того, как всё скатилось к собачьим чертям и замёрзшим ногам. На мосту ни души, и скоро точно никого живого не останется. Колючий ветер обдувает ступни, уже отдавшие всё тепло холодному парапету и начавшие леденеть вместе с ним. Эта осень выдалась особенно мерзлячей, хотя подкрашенный этиловый спирт в столбе комнатного термометра в её пустующей квартирке не опускался ниже отметки в восемь градусов. Перед перилами внизу стоят кроссовки. Мало ли, вдруг кому-нибудь будет интересно, было ли это убийством, случайностью или намеренным окончанием собственной жизни. Казалось бы – всего один шаг, и ты уже канула в Лету. Ветер колышет собранные в хвостики волосы, напоминает о себе где-то далёким свистом. И некоторое время это единственный звук, пока Харукава всё-таки не оторвала от холодного красного металла заднюю часть ступни.. Но её искусственный покой был прерван. — Красивые они, звёзды-то. Маки не обратила внимания. Пьянчуга какой философствует или парочка на свидании, наверное. До неё всё равно дела никому нет, раз шаги были спокойными и даже не бежали в её сторону для уговоров слезть. Тем не менее, опустила согнутую в колене ногу обратно на плоский изгиб парапета и невольно взглянула в черное небо. Красивые? Да, может и красивые, но далёкие. Недосягаемые. Звёзды давно перестали ассоциироваться с мечтами и надеждой. Впрочем, она никогда особо не верила в то, что внеземные светящиеся камни на самом деле могут как-то показывать человеческую судьбу и предназначение. — Тебе разве так не кажется? — а спокойный мужской голос явно обращался именно к ней. Он не был задорным или меланхоличным, но в нём чувствовалось некое восхищение, любопытство. Маки замерла от неожиданности, замёрзшие пальцы на ногах поджались, обеляя кожу на костяшках. Она не поворачивалась к незнакомцу и не видела его лица, но создавалось ощущение, что для него она была просто таким же человеком под тусклым звёздным светом, а не кем-то, кто собрался свести счёты с жизнью. Харукава молчала. Не потому что хотела тишины и покоя, нет, хотя этот парень действительно подействовал ей на нервы своим присутствием. Просто слова казались тяжёлыми. Бессмысленные буквы, которые никогда не помогают, а то и делают только хуже, когда нуждаешься в них больше всего. А что для Харукавы Маки сейчас вообще имело смысл? — Молчишь? Понимаю. — голос приблизился ещё немного, и она ощутила давление, оказанное на перила, когда мужчина прилёг, упираясь в них поясницей и поставив покрытые курткой локти на холодную поверхность рядом с её ступнями. — Я тоже теряю дар речи, когда смотрю на звёздное небо. Голос незнакомца показался ей тёплым, таким отличающимся от холодного мира, из прилипчивой рутины которого её вытолкнула череда несчастий. Он подошёл к ней как к старому другу, не как к девушке в шаге от исчезновения. И он, чего-то там бормоча про звёзды(Маки не особо вслушивалась в силу своего урагана в голове), не звучал как кто-то, кто ненавидит или боится её. Она могла бы спросить, "что тебе вообще надо?", прогнать его или просто прыгнуть, не обращая внимания, но воздух отяжелел напряжением таким, будто он не просто стоит рядом, а держит её за щиколотки. По ветру пронёсся шорох картона, и снова его голос. — Ты не против, если я здесь закурю? — он уже держал в руке пачку сигарет, но, кажется, ожидал ответа. После стольких слов ненависти, страха и отвержения, Маки не ожидала, что кто-то станет спрашивать у неё разрешения подымить рядом с ней, заботясь о её комфорте. Она не ответила сразу, лишь через пару мгновений неохотно покачала головой. И даже это давалось сложно. Возможно, появление кого-то умиротворённого остудило и её немного, хотя, как ей самой казалось, на этот мост ночью она пришла уже всё решив, с холодной головой и каменным серцем. Следующее, что она услышала, так и не смотрев ещё на "собеседника" – как он с шелестом достал из упаковки папироску. Впервые Харукава рискнула краем глаза взглянуть на нарушителя её покоя. Зажав никотиновую палочку между губ, он чиркнул металлической зажигалкой, закрывая пламя от потоков ветра второй ладонью. На его лицо лёг тёплый свет, позволяя ей рассмотреть его получше. На первый взгляд парень не казался необычным. Тёмные волосы, какая-то форма с едва различимым в темноте значком, куртка коричневая сверху. На второй взгляд, стоило ей всё же повернуть голову, она рассмотрела, как его растрёпанные волосы блестят фиолетовым под звёздным светом и качаются на ветру, отблеск рыжего огонька зажигалки гладит по щеке, а на подбородке растёт нелепая козлиная бородка цвета его волос, которая подходила ему, как бы смешно не выглядела. Он носил эту щетину так легко, будто ему всё равно, что считают люди о его внешности. Ему не нужно прятаться за маской хладнокровия и молчания. А глаза.. Пламя в этих живых лиловых глазах, оформленных густыми черными ресницами, отражалось с необычайной завораживающей красотой. Через мгновение кончик сигареты уже вспыхивал алым в полумраке, освещая крепкие пальцы. Со вдохом тишину нарушал едва слышный треск тлеющей бумаги, а с выдохом в воздух, медленно кружась, уплывала сизая лента дыма, призрачная вуаль, тающая в свете звёзд. Он не смотрел на сигарету, лишь изредка стряхивал в реку пепел, а его тёплый взгляд, такой, которого у Маки уже кучу лет не бывало, устремлён только в небо. Она давно не видела таких глаз. В своих красных, мёртвых у неё затухли все остатки огня, которые могли играть там и переливаться когда-то на солнце, и остался только цвет холодной крови. — Что мне нравится в звёздах, — начал фиолетоволосый незнакомец, выпустив очередной клубок едкого дыма из лёгких. — это их загадочность. — красноокая уже наблюдала за ним, не отводящим глаза от ночного полотна с россыпью белой светящейся краски над головой. Чего он бубнит вообще? Какая может у звёзд быть загадочность? Он будто услышал её немой вопрос и продолжил. — Никак не поймёшь ведь, почему какие-то звёзды формируют созвездия, а другие, может, условно и входят куда-нибудь, но мерцают в одиночестве. Как Проксима Центавра. Она хоть и входит в систему Альфа Центавра и находится в созвездии Центавра, но отдалена на таком расстоянии, что считается одиночной звездой. Да что уж там, можно самый простой пример привести: Солнце, сосед её. Зимой оно греет и его все любят, но летом многие презирают его за излишнюю жару. Оно яркое и тёплое, но без солнцезащитных очков слепит глаза. Оно насыщает растения и помогает им расти, доставляет в наши организмы витамины, но кто-то прячется от него в тень и наносит тонны крема против загара. Кому-то может показаться, что Солнце не одиноко в окружении восьми планет, но разве они просто не пользуются его теплом и светом? Оно одно и не располагается в созвездии, но сияет ярче всех остальных. Может, оно потому и одно, что слишком тёплое? Маки ничерта не смыслит в астрономии. Но каким-то образом его слова были не просто про звёзды, а про одиночество. Проксима Центавра может быть близка к остальным, но в то же время отвергнуто держится на расстоянии. Солнце даёт жизнь, и это принимают как должное. Она понимает это как никто другой. В этом случае она была бы одинокой Проксимой Центаврой – молчаливой, несуществующей среди людей, которые ненавидели или боялись её существования, причисляемой к человечеству как к системе Альфа Центавра, при этом находясь так далеко. Тогда Солнце... возможно, он сравнивает его с собой? Она не может судить о незнакомце по странному монологу. Всё же, даже две эти звезды между собой созвездия не образуют, и пусть первая к светилу ближе остальных, она всё равно входит в созвездие Центавра, какой отстранённой не являлась бы. — В эпоху Древнего мира и Средних веков люди выделяли только группы самых ярких звёзд, тусклые и незаметные не входили в созвездия. Сейчас это, конечно, уже не так, однако Солнце, будучи самым ярким телом в Солнечной системе, всё равно остаётся одиночным. Разумеется, во вселенной есть более яркие космические объекты, но даже самый светящийся квазар подпитывается чёрной дырой, собирающей свет, и только оттого излучает энергию в пятьсот триллионов раз больше Солнца. Впрочем.. Солнце мне нравится гораздо больше. Я видел его, это светило звёзд. — лиловоглазый стукнул по сигарете указательным пальцем, сбрасывая выросший столбик серого пепла в воду, и курево стало заметно короче. Он гораздо больше говорит, чем курит. — Видел близко. Шатенка замерла. Только сейчас она почему-то поймала себя на мысли, что зачем-то внимательно слушает этого астродолба. Что значит "видел близко"? На Икара он не похож, да и если б им был, то сейчас бы здесь уже не стоял. Близко увидеть Солнце может только человек конкретной профессии, и, если честно, он не создаёт впечатление космонавта, стоя на мосту с сигаретой в ночи, пялясь в звёздное небо рядом с (само)убийцей и ведя длинный-длинный философский монолог об одиночестве звёзд... но это же каким-то образом продлевает её жизнь, верно? Однако, простой звездочёт не стал бы называться астронавтом без веской причины. — Не так близко, как хотелось бы, конечно.. уж простите, не подпускает оно меня к себе ближе и, возможно, сожжёт любой корабль, который только NASA сможет мне предоставить, — покачал мужчина головой, но явно не выглядел особо грустным. — Но ближе, чем могут увидеть люди с Земли. Наконец уволенный киллер полностью подняла и повернула голову к нему. Она поняла: этот мужчина не хвастается. И это её почему-то раздражало. Он искренен. Он не бросается ложными словами. В его голосе нет высокомерия, только почти детское разочарование ребёнка, мечтающего тронуть солнце, но знающего, что оно сожжёт его до тла. Девушка, пусть никогда сильно не интересовалась покорением внеземных высот, так же знала, что миссии NASA – это не шутки, а высокопрофильные, многонаправленные исследования, и если он действительно был в космосе, то, должно быть, учился и тренировался годами. Хотя вряд ли они там заставляют своих сотрудников знать наизусть каждую звезду. Тогда это поразительный интерес к своему делу. Тогда это сбывшаяся мечта, которую удалось воплотить в реальность. Почему такой человек как он прямо сейчас говорит с ней, дизморальной бывшей убийцей, перевешивающейся через металлический парапет к отчаянию? И ведь он не смеётся, не наседает, не умоляет остановиться и не осуждает. А она разглядывает его теперь без стеснения, как шедевр искусства в картинной галерее, как каждый домик и каждый мазок в «Звёздной ночи» Ван Гога и все стоящие за полотном научные секреты. Не каждый, например, знает, что яркая звезда на той картине – это не звезда вовсе, а Венера, увиденная художником из окна и ошибочно принятая за звезду... — Ну чего ты смотришь на меня как на модель ракеты Гагарина? — парень выдохнул, пустив прозрачный дым кольцом, затем улыбнулся. — Я просто поговорить хотел. И ещё.. ты слезешь с перил или нет? Ноги окоченеют. Я понимаю, конечно, что звезды слишком красивы и слишком далеки, но стоя на перилах моста ты до них не дотянешься. Наконец и астронавт встретил её взгляд. До этого всё время смотрел в небо, будто оно убежит, пока он не видит. Его тон не был требовательным. Он спрашивал, не обвинял и не приказывал. Он не видел в ней предателя, неудачницу, несчастную разведёнку или киллера, презираемого всеми. Только Маки. Ноги у неё действительно почти окоченели, оттого и стояла на этом холодном красном металле как вкопанная и даже не шаталась. Светила и правда были слишком далеко, как ни пытайся их достать, да и Харукава пришла на мост не звёзды собирать. Она не тянулась ни к чему, кроме возможности падения в бездну, если вдруг поскользнётся, и времени передумать уже не останется. Часть её хотела слезть, слыша его вопросы, казалось бы, беспокоящиеся. Но желание гнуть свою линию преобладало – она всегда была упряма до невозможности. — Ладно, я понял. Маки ахнула и чуть не потеряла равновесие от неожиданности, а сердце замерло в груди, когда этот недоделанный акробат резко бросил замученный окурок в реку и ловким прыжковым движением взобрался на те же самые перила рядом с ней. Его движения почти жидкие, свободные и уверенные, будто гравитация его не касается. Он что, совсем страх потерял? Только лишь минуту назад этот безымянный космонавт нудно мусолил сигарету и интересно рассуждал про бытие звёзд и квазаров, а сейчас уже стоит на перилах моста, будто это совершенно обыденное дело! И что, если она прыгнет, он пойдет следом? Тогда из-за неё снова умрёт человек? — ..тебе жить, что ли, надоело? — от долгого молчания слова казались хриплыми и чужими, но Маки точно знала, что это сказала именно она. — О, так ты говорить умеешь! Звонкий душевный смех вырвался неожиданно, не из горла — откуда-то из самой середины его груди, где, в свою очередь, у Маки десять минут назад сидел тугой узел отчаяния и принятия неизбежного конца. А у него он словно расширился, растёкся теплом по подрагивающим развёрнутым плечам, когда он расставил руки в стороны, принимая объятия неба. Это был не просто звук, а физическая лёгкость, какая наступает у растений, когда тугой стебель распускается, позволяя листьям хлынуть к свету. Он смеялся негромко, вполголоса, но в этом смехе не было ни тени грусти — только глубокая, бархатистая тишина человека, который не ждал подвоха от жизни и не думал, что так хрупок, что может безвозвратно сорваться с края в пропасть. Неожиданный, но такой живой смех заставил девушку на мгновение забыть обо всём остальном. О падении. О боли, предательстве, ненависти и презрении. Она смотрела на него во все алые глаза – то, как кто-то может стоять в шаге от смерти не в отчаянии, а в искренней и безоговорочной любви к своему делу и к безответному космосу. Как у него это получается? Как у него получается сохранить почти детскую безмятежность, когда он пошатывается, балансируя на железном парапете, но всё равно улыбается, лишь приговаривая: "Оо, опасненько!.. ну ладно, в любом случае.." И указывает в небо, не думая о том, прилично ли показывать пальцем. А она продолжает слушать. — Всем нравится показывать друг другу созвездия, а мне больше нравится находить одинокие небесные тела. Хотя из Токио, плюс невооружённым взглядом, это сделать не так просто. В Штатах вот летом хорошо видно систему Альфа Центавра, да и то без телескопа как одну светящуюся точку. А так, без названий, вон их, смотри, сколько. И знаешь, в космосе они не кажутся ближе. Если посмотреть в иллюминатор, звёзды так же далеки, как если наблюдать с Земли. — он продолжал, уже опустив указательный палец, и согнул колени в присяди, взялся за перила руками и уселся, заводя цепкие ноги за отходящие вниз подвески. Затем снова уставился в космос. Бесконечно больше пространство, окружающее Землю вместе с воздушной оболочкой, где даже свет путешествует между звёздами со скоростью сотен миллионов метров в секунду. Где астронавты как он выглядывали из иллюминатора и видели такое же небо, какое наблюдают они оба прямо сейчас. И ведь даже если очень хочется, достать светяшку с неба не получится, как обещают своим мечтательным девушкам самые отчаянные смельчаки. — Каждый день более сотни тысяч людей покидают свою жизнь. Каждый день гаснет как минимум одна звезда. Но звёзды гаснут вне зависимости от того, связаны они или нет, когда людям свойственно умирать быстрее, если они одиноки. Наёмной убийце эта фраза не казалась чем-то новым или сверхъестественным. Она видела много смертей и за многими стояла. Разумеется, цель становится лёгкой мишенью, если она одна, и тогда избавиться от неё не составляет большого труда, будь то выстрел на поражение, укол ножом или другие извращения. Но это же и про неё тоже. Отвержение, одиночество – то, что толкает её ко дну. Она однажды погаснет, сейчас или позже. Через минуту или через десятки лет. Все они однажды и навсегда потухнут. Как звёзды. — Это, однако, не единственное различие между человеком и звездой. — Харукаву пробило насквозь желание закатить глаза, потому что парень указывал на совершенно очевидные вещи. Звезду и человека, помимо "пятиконечности" и сходства структуры ДНК с картой звёздных систем Млечного Пути связывало только, возможно, это одиночество, о котором он ей распинается уже бог знает сколько времени по непонятным причинам. Но она, уже не стоя на краю, а теперь присев, подобно ему, слушает. Слушает, пусть и теряет смысл слова "звезда" оттого, сколько раз его слышала за эту ночь. Слушает и забывает про изначальное намерение убить очередного человека. Себя. — Человек не может спасти звезду. Но может спасти другого человека. Простота слов попала ударом в сердце. Это было очевидно. Все эти светящиеся гиганты, с земли кажущиеся маленькими светлячками, находились от простых смертных далеко через время и расстояние, недоступные к прикосновению. Но люди? Они могут дотянуться до друг друга, разговаривать, обнимать другого человека, поддерживать при падениях, необязательно с моста, но эмоциональных, моральных, духовных падениях. Человек может спасти другого человека. Маки впервые настигло понимание всей абсурдности этой ситуации. Её не нужно спасать – он и не пытается. Её не нужно поддерживать и отговаривать. Он этого не делает. Не бежит просить о помощи, не пытается насильно стащить ее с края моста. Но он и не отворачивается. Только говорит с ней о звёздах, об одиночестве; слова, ранее казавшиеся ей бесмысленными, ощущаются протянутой с тихой честностью рукой. Как к раненому животному, без желания спугнуть, только вылечить и отпустить, если оно захочет уйти. — Но я не спасатель и не герой, и решать твою судьбу не имею права. Астронавт был прав. Истина была на его стороне: никто, кроме неё самой, не властен над её жребием — ни спасти, ни погубить. Одно единственное движение побудило содрогнуться: он с характерным бжиком расстегнул молнию куртки до талии, и с шорохом материала рукой потянулся куда-то во внутренний карман. Шатенка напряглась, её доминирующее с того момента, как у нее ничего не осталось, чутьё киллера недоверчиво заострилось в полной боевой готовности, а алые глаза пристально сузились в наблюдении, почти как за добычей. Не имелось веской причины так следить за ним – до этого момента он не делал ничего плохого, и ничто не намекало на подобное намерение, пока они висели над смертью на парапете. Но она следила за его пальцами, искаючи шарящимися внутри куртки. Потому что в мире Харукавы Маки из-за пазухи доставали только оружие. Поэтому когда его голос раздался снова тихим "о, нашёл!", а из кармана выглянула небольшая жёлтая заколка в виде блестящей звезды — почти что детская, такая, какие носят маленькие девочки с задорными хвостиками, бегая с подружками на площадке и наслаждаясь беззаботными деньками юности, — она похлопала ресницами в непонимании. — Мы пару раз в год с несколькими товарищами ездим в детские дома, школы, больницы.. в одной такой мне встретилась девочка с глиобластомой мозга. В семь лет она обожала космос. Она рассказала мне всё про звёзды и даже то, чего я не знал. Она мечтала стать космонавтом и побывать на международной космической станции, но, несмотря на свои мечты, оставалась в постели. В тот день мне довелось даже посмеяться вместе с ней, и когда очередная прядь волос упала мне на нос, она закрепила её этой заколкой и очень ярко улыбнулась. Тогда я подумал, что люди, ищущие свет звёзд, не замечают свой собственный. Но эта звезда потухла. Когда я в другой раз пришел к ней с детской книжкой про космос и напечатанной фотографией с МКС, меня развернули холодным фактом к выходу. — незнакомец повертел в руках заколку, немного обшарпанную на основании, затем вложил её в холодную руку удивлённой Маки, не принимая отказа. — Возьми её. Позволь ей сиять на тебе. Это будет первое созвездие между двумя одиночными звёздами. Нагретое теплом его рук металлическое основание украшения чувствовалось чужим в её обветренной ладони. Несколько секунд девушка просто смотрела на свои сомкнутые пальцы, прежде чем раскрыть их и осмотреть отданное. Этот маленький символ надежды заставил сердце сжаться комком где-то у неё в горле и ёжиком покалывать изнутри. Он подарил незнакомой девушке на грани самоубийства что-то столь ценное для себя и для маленькой, потухшей когда-то звезды, не сомневаясь ни секунды. Харукава почувствовала себя ребёнком. Тем самым наивным существом, которое спотыкалось, падало и вставало снова, дуясь на глупые камни и обижаясь за испорченные красные туфельки, испачканное в грязи платье больше, чем за разодранные коленки. А вечером она придёт обратно, её отмоют с мылом, сильно растирая мочалкой щёки, и после такой баньки сразу же завалится спать на ровном месте. А сниться ей будет космонавт в белом скафандре и красносолнечным флагом Японии на рукаве – он будет нести её сны через весь космос. Красноглазая, подняв глаза, смотрела на него и чувствовала то, что, наверное, чувствует потрепанная бурей лодка, приставшая к тихому берегу. Он был той самой тихой гаванью, которой она уже не чаяла найти. В его присутствии рассыпалась в прах вся ее недавняя боль, и оставалось только одно — всепоглощающее, трепетное уважение. Он даже не представлял, какой властью обладает: властью спасти человека, не прикасаясь к нему. И теперь этот незнакомец навсегда останется для нее мерой человечности — той самой высокой планкой, до которой хочется тянуться, храня в сердце тепло и свет его случайного монолога о звёздах. Но не все прелести длятся вечно, и вот обоих отвлекают перебивающие друг друга молодые голоса, приближавшиеся с каждой тенью по улице высоких фонарей. Два силуэта – низкий и повыше в кепке – направлялись в сторону их моста. "Момоооота-куун, ты куда подевался? Ты идёшь или нет?" Так, их расставание на сегодня получилось очень спешным. Быстро что-то черканув на обрывке бумаги ручкой(он носил её с собой в надежде, что кто-то его узнает и попросит автограф), этот Момота передал ей написанное его торопливым корявым почерком с рисунком пятиконечной снизу: «+81 03-####-#### – Момота Кайто» — Что ж, я пойду, долг зовёт. А ты, как домой доберёшься, отпишись мне. — Момота.. — губы разомкнулись ещё один последний раз в тихом, но уловимом в этой тишине шёпоте, а номер телефона оказался невольно сжатым в руке, как последний кусочек надежды вместе с той самой заколкой. — Я.. Харукава Маки. — Приятно познакомиться, Харумаки! — Кайто ухмыльнулся напоследок ярче любого светящегося сверхгиганта и убежал, отвечая на голоса: "да здесь я, иду, иду!" Она не успела даже сообразить, но кивнула в ответ, несмотря на своё одиночное пребывание в свете уличных фонарей уже целую минуту. Это было самое странное знакомство в её жизни. Маки осталась на том мосту со стойким ощущением дежавю: ей казалось, что она когда-то уже видела эту непоколебимую светящуюся улыбку, эту глупую бородку и это громкое "Кайто Момота".