...

- Что ты там валяешься? Маша! Вставай! Девочка одинадцати лет с видимым усилием поднимается в полный рост, стараясь удерживать себя на тонких лезвиях коньков. Ужасно хотелось плакать. Очередное падение, очередная неудача и восемь пар голодных глаз конкуренток устремляются к Маше с видом явного превосходства. В спорте высоких достижений нет поддержки и сочувствия. Если бы можно было одним словом назвать источник концентрированного эгоцентризма ради кругляша позолоченного серебра 925 пробы, то имя ему СПОРТ. Люди обожают спорт. Люди не любят контекст спорта. Люди любят сидеть на трибунах или на диване жуя что-нибудь жирное или сладкое, и ругать тех, чья жизнь вертится вокруг дисциплины травм и лишений. На людей им плевать — спортсмены просто флажки по завоеванию мирового престижа. Маша не смогла бы объяснить это в силу своих одиннадцати лет. Для неё, девочки из провинции, нет другого способа получить одобрение и любовь. Она знает, что если запорет элемент тренер её не похвалит, не выделит из толпы, и она, вероятно, просто потеряет своё значение для всех. Девочкой-невидимкой становиться не хотелось. Тренера Маша видела чаще, чем родителей. Быть неудачницей для девочки страшнее, чем стать калекой. И Маша сжимает маленькие кулачки, злобно растирает сопли по подбородку, и отчаянно отталкивается от льда, чтобы зайти на очередной круг для прыжка. Ноги у девочек в раздевалке всегда синие, в царапинах, гематомах. Тугая шнуровка от коньков тоже оставляет следы, но всё это не имеет значения, пока тренер смотрит список фамилий. Сейчас решится судьба. Голод, истощение, БАДы, ранние побъёмы, тренировки, тренировки, тренировки, и где-то там в промежутках школа. Где-то там на заднем плане друзья, день рождения, и заверение родителей, что всё будет хорошо. - Аня, ты — никак. Набрала, девочка моя. Сама виновата, - наставительно-строго говорит тренер, и Аня, постепенной краснея, роняет лицо в раскрытые ладони. Не плачет. Нельзя. Показать поражение остальным значит отказаться от борьбы в следующем году. Маша сжала оборку юбочки скрюченными побелевшими от натуги пальцами. Её фамилия стоит в конце списка, но до этого момента она вынуждена слушать как подстреленными ласточками из списка выбывают другие девочки. - Селиванова, тоже мимо. Твоё колено меня достало. Я тебе говорила не прыгать четверной перед началом? Говорила. А ты что? Раз ты такая умная, значит готовишься на следующий год. Голос тренера хуже пощечины. В нём нет тепла и сочувствия, в нём сталь указующая на отвественность перед великой страной. Всем плевать что ты чувствуешь и что у тебя болит. Золото — или убирайся. Победа — или «уходи из спорта». Дети не обладают такими замудрёными амбициями, но обычное детское честлавие им не чуждо. Стать «мировой» и «региональной» две принципиальные разницы. Выходить на лёд или в зал с гордо поднятой головой, под тихий шёпот зависти или обожания, вот предел их мечтаний. А ещё...шоколад и тортик. Ничего такого им нельзя, хочется до безумия, но лишний грамм и карьере конец. Хорошо если ты одиночница, а если в паре, так это ещё и ответственность. Это ты толстая, а не ОН тебя поднять не может. Это у тебя бедра раздались, а не у партнёра слабые руки. Мальчиков берегут, девочек - дрессеруют. Маша всё это давно заучила. Через боль, через «давай терпи, а то чего ты сюда пришла тогда?». Спортсменам приходится закрывать глаза на дискомфорт, личное «хочу», на травмы, на боль, на замечания «ты не особенная!». Для ребёнка в одиннадцать лет это вечное метание между «надо» и «вот сделаешь, и тогда». Вот тогда полюбят, вот тогда разрешат и шоколад и торт, и мама с папой будут гордиться, а соседи шептаться. В школе поздравят, уважать будут. Эти мечты снискать одобрения сразу у всех разбиваются о непреклонность и зависть учителей. - У нас условия одинаковые для всех! Ну и что что ты спорстменка? Мой предмет ты обязана знать! Разжиревшая жаба едва умещающаяся за учительским столом с вызовом вздёргивает тройной подбородок и Маше становится горько. Она знает, что география это важно, вот только...она в отличии от Светланы Николаевны была в семнадцати столицах мира к своим одиннадцати годам. Сборы, соревнования, перелёты, рейсы, отели, не всегда вкусные завтраки и голос тренера позади «нельзя». - Фитисова. Голос тренера вырывает из реальности, сердце рвущейся из клеки птицей подкатывает к горлу. Сейчас или никогда. - Фитисова у нас в основном составе. Молодец! Не подведи только. Ладно? И Маша кричит от радости, пока конкурентки фыркают складывая руки на груди. На плечи маленькой девочки ложится столько, что она не способна осознать и оценить произошедшее. Пока… Пока её жизнь не превращается в ад. Всё внимание тренера — ей. И впору бы радостьва да скакать, но каждое замечание, каждая правка элемента как удар хлыста. И чем ближе олимпийские игры, тем чаще тошнит от страха, тем сложнее уснуть ночью. Подушка ощущается кипчом, одеяло смирительной рубашкой и всё бесит. Успокоить себя Маша может только играми в телефоне и Тиктоком. На лёд. Потом в зал. Опять зал, разминка, лёд. Сауна, сгон лишней жидкости, диуретики, еды так мало, что отварное яйцо по вкусу напоминает пудинг. Интересно так ли хорош настоящий пудинг как о нём говорят? Маша становится расеянной. Она забывает книги в школе, не делает домашнее, даже не помнит когда обещала зайти к подруге. Олимпиада! Софиты! Лёд! Недели проходят в круговерти, рутина стирает грани времени. И вот он миг, финальная точка, последний прыжок! Тело дрожит. Приходится вспоминать лица плачущих девочек, которых не взяли в основной состав. Приходится самой себе говорить «ты лучше всех, поэтому ты здесь!». Приходится хлестать себя по щекам перед стартом, чтобы вызвать в себе ревность и злость, потому как танец на льду, это, как ни странно, про огонь, про страсть, про преодоление. Трибуны взрываются, Маша отключает сознание — всё её тело тонко настроенный механизм, помнящий каждую свою ошибку. Гул утопает, будто девочку поместили под толщу воды. Конценрация, вздох… Программа заучена настолько, что нет ни одной ошибки. И осознание приходит только тогда, когда дрожащие руки касаются бортика. Она прошла! Она откатала программу идеально! Тогда...почеу слёзы? Откуда эта накатившая истерика и в груди так больно, что нечем дышать? Камера, чёртова камера, выхватывает её личико крупным планом, выводя на широкий экран эмцоии. Камера раздевает её уязвимость, заставляя выглядеть на фоне других спортсменок слабой ранимой куколкой. Маша знает, что она сильная, но сдержать себя не может. А люди, те самые зеваки, что вечно умиляются чужому высвобождению долго тлеющей в теле боли и обиды, аплодируют. Им кажется, что девочка тронута своим выступлением, тем, что очевидно победила. А Маша ревёт, потому что кошмар закончился и теперь ей можно будет торт и маму обнять. А ещё никаких тренировок недели две, а может и месяц! И никакого резкого крика, обвинений в «нажрала», дом перестанет на какое-то время напоминать гето, где расписание составлено таким образом, чтобы заключенный не смог его нарушить. Маша плачет, как плакала бы объзянка, которую после содержания в зоопарке отпустили на волю. Её отпустили. Но ничего кроме тренировок и жесткого расписания она не помнит. Тело будет продолжать поднимать в семь утра, мышцы будут ныть, зная, что предстоит пахота. Маша смотрит на трибуны и ненавидит их. Она ещё не понимает за что, но даже слова одобрения и поддержки её не так сильно трогают как слова тренера: - Молодец! Теперь и торт можно.