Эпилог. Человек без имени.

— … — … — Всё, запись пошла. Помощник включил камеры, проверил красные индикаторы, убедился, что плёнка идёт ровно, и отошёл к стене. В комнате стало тише. Не потому, что до этого кто-то шумел. Здесь вообще не было места шуму. Большая переговорная с длинным столом, ровными лампами под потолком, папками, графином воды, стаканами, пепельницей, которой, судя по выражению лица одного из сенаторов, пользоваться никто не собирался, и тяжёлыми шторами на окнах сама по себе заставляла людей говорить так, будто каждое слово заранее принадлежит не им, а архиву. У дальней стороны стола сидели трое сенаторов. В центре сидел самый пожилой из них. Шестьдесят с небольшим, прямой, собранный, с серебряными волосами и лицом человека, который давно привык, что в любой комнате сначала слушают его, а уже потом пытаются понять, была ли у них возможность возразить. Справа и слева от него сидели ещё двое. Они молчали, держали перед собой папки, ручки, листы с пометками и пока выглядели не как участники разговора, а как часть государственного интерьера. Напротив них, за маленьким столиком сидел мужчина лет тридцати. Костюм был тёмный, рубашка чистая, галстук затянут почти правильно. Только лицо всё равно выдавало: перед ними сидит не человек, пришедший давать показания. Перед ними сидел человек, который давно уже закончил спорить с собой, но ещё не сказал остальным, к какому выводу пришёл. На столе перед ним лежала пачка сигарет. Старший из политиков поднял взгляд к камере, затем обратно к человеку за переговорной дубовой поверхностью. — Итак, пожалуйста, назовите своё полное имя и сегодняшнюю дату для записи. Сидящий напротив него спокойно ответил: — Дэвис, Терренс. Сегодня двадцать пятое августа тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. После этого он достал сигарету, сунул её в зубы и закурил прямо в зале. Один из сенаторов сбоку едва заметно напрягся, но промолчал. Помощник у стены тоже посмотрел на старика, будто ждал, остановит ли тот это нарушение приличий. Но он не остановил. Он только слегка опустил взгляд на пепельницу, потом снова на Терренса. — Мистер Дэвис, вы понимаете, что, принимая участие в даче подобных показаний, вы автоматически принимаете конституционные обязательства, в силу которых не имеете права исключать из своего рассказа сведения, имеющие отношение к расследованию, а также не имеете права намеренно искажать обстоятельства дела ради собственной безопасности? — Понимаю…сенатор Уитмор. — Вы также понимаете, что ложные показания, сокрытие информации и отказ от содействия федеральному расследованию влекут за собой уголовную ответственность? — И это понимаю. — Хорошо. Уитмор раскрыл первую папку. Движение было точным, почти экономным. Так люди вроде него открывали не документы, а очередной отрезок чужой жизни. — Тогда начнём с вашего статуса, если вы не возражаете. Для протокола: в период с весны тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года по конец августа того же года вы были связаны с разработкой материалов по криминальным группам Нью-Йорка, действовавшим под руководством Сальваторе Чиккони и Карло Астори. Верно? — Верно. — В каком качестве? Терренс стряхнул пепел в пепельницу. — На тот момент я находился в федеральном оперативном контуре как сотрудник, подключённый к линии, связанной с внешним финансированием, нелегальными поставками и портовыми маршрутами Нью-Йорка и Нью-Джерси. Часть работы пересекалась с ФБР, часть - с разведывательным направлением. Вопросы семей Чиккони и Астори изначально не были центральной целью. Они были следствием более широкой картины. — Уточните для протокола вашу службу. — Центральное разведывательное управление Соединённых Штатов Америки. — С какого года? — С сорок восьмого. Уитмор сделал пометку. — Надо же…почти с момента формирования структуры. — Почти, - согласился Терренс. - Тогда это ещё не была та гладкая машина, которую потом начали изображать в радиоэфирах и газетах. Вместо сборища героев это была нервная, плохо собранная конструкция, которая после войны пыталась понять, как жить в мире, где бывшие союзники уже смотрят друг на друга через прицел. Но вы должны понимать, что я пришёл не ловить гангстеров. Моя работа была кардинально другой: порты, торговые каналы, фиктивные импортные фирмы, серые фонды, советские торговые представители, и деньги. Очень много денег. Уитмор слушал без видимого интереса, поскольку до сути было ещё далеко. — Когда вы покинули службу? - спросил Артур. — Формально - осенью пятьдесят восьмого. — Извиняюсь…формально? — По документам это выглядело как вывод из оперативной работы из-за нарушения дисциплины, превышения полномочий и невозможности дальнейшего использования в контуре. Такой список мне накинули всего за месяц непослушаний. — А фактически? Терренс усмехнулся. — Фактически я покинул службу в тот день, когда понял, что служба больше не хочет знать правду целиком. Уитмор поднял глаза от папки. — Мистер Дэвис, мы здесь не для философской оценки вашей бывшей работы. — Тогда зря меня позвали, сенатор. В этой истории невозможно отделить мою бывшую работу от того, как она сгнила у меня в руках. Последовала гнетущая пауза, но Артур выдержал её спокойно. — Почему расследование по Астори и Чиккони вообще попало в ваш контур? — Потому что имя Карло Астори впервые всплыло у нас не в уголовной сводке. — А где? — В грузовой линии. Если конкретнее, то в фирмах, которые вчера были почти пустыми вывесками, а через месяц уже проводили объёмы, на которые у них не было ни людей, ни складов, ни нормальной истории. Это, мягко говоря, было подозрительным, особенно если учитывать, что эти "пустышки" были зарегистрированы на Карло Астори. Уитмор листнул страницу. — То есть вы утверждаете, что семья Астори получала внешнюю поддержку? — Я утверждаю, что семья Астори к весне пятьдесят восьмого года начала расти темпом, который не соответствовал её исходным возможностям. Хоть головой об стенку убейтесь, но криминальные семьи не растут так. Да, они табунами покупают людей, пугают людей, стреляют в людей, ошибаются, получают ответ, и давят, когда им что-то не нравится. У Астори слишком часто двери открывались до того, как он в них стучал. — Вы имеете ввиду деньги? — Деньги, оружие, административное прикрытие, юридическая страховка. Всё то, что не возникает само собой у человека, который ещё недавно был просто амбициозным гангстером с хорошим аппетитом. — Вы связывали это с иностранными источниками уже тогда? Терренс чуть наклонил голову. — Не сразу. Сначала это выглядело как обычная американская грязь. Ну я думаю, вам объяснять не стоит, как связаны всякие подрядчики, люди с политическими связями, кто-то кому-то должен, кто-то кому-то звонит. Только потом в этой грязи начали появляться слишком знакомые следы: целые торговые миссии, серые экспортные соглашения, странные советские фамилии рядом с американскими складами и грузами, которые лучше было бы не замечать обычной таможне. Уитмор кивнул. — Хорошо. Тогда зафиксируем структуру этих групп. Семья Чиккони…кто входил в её основной круг? Терренс посмотрел на сигарету, будто решал, стоит ли отвечать коротко. Потом всё-таки ответил длинно. — Основной круг держался на Сальваторе Чиккони. Внутри семьи его называли Кейном. Старый дон, человек с очень сильной привычкой путать власть с отцовством. При нём был Антонио Моррети, прозвище Королёр. Советник и правая рука Сальваторе, знали друг друга ещё с тридцатых годов. Если Чиккони говорил "надо", то Моррети объяснял людям, что именно надо, кому, когда и сколько это будет стоить. — Его роль была административной? — Административной, политической внутри семьи, дисциплинарной, финансовой. Иногда - почти родительской. Что, как выяснилось, тоже не спасает человека от крови на руках. — Продолжайте. — Лука Дьянко, известный как Скрэтч. Силовое крыло. Не самый умный человек в комнате, зато часто самый быстрый там, где требовалось поставить страх на ноги. Бруно Реджетти, рабочее имя Кауфмо. Тяжёлая рука семьи: логистика, силовые задачи, личная преданность, которая в плохих руках превращается в оружие против самого человека. Лоренцо Массари, Гаммигу. Уличная работа, охрана, прямые акции, но при этом человек, который раньше других понял, что война перестала быть семейной и стала политической мясорубкой, оттого и покинул семью по собственному желанию раньше всех. Эшли Пэйн, Зубл. Дальний глаз, прикрытие, снайперская работа, наблюдение. Долгое время агентура пыталась понять, как чистая американка оказалась в итальянской семье. Но однажды какие-то умники додумались посмотреть её фамильное древо, и обнаружили там её дядю, который знал Сальваторе благодаря связям в букмекерских конторах по всей Америке. Мэри Брукс, Гэнгл - не член семьи Чиккони напрямую, но к его смерти была фактически рядом с их силовым крылом через мисс Пэйн. Ещё был Алессандро Моррети, Чад. Внук Антонио, в своё время руководил легальной стороной их дохода. Порт, автомобили, связная работа, переговоры со всякими мелкими предпринимателями…вроде все. — Подождите…вы же не всех назвали, - возразил Уитмор. Терренс выпустил дым. — Я знаю, что не всех. — Почему? — Потому что одного человека из этой структуры я назову позже. Сейчас его имя будет мешать моему рассказу. Пока для протокола достаточно: у Чиккони был ещё один младший капо, который после исчезновения Финча оказался связан с документами по поставкам и с частью материалов ящика под кодовым именем L-9. Его роль станет важной позже. Уитмор задержал взгляд на Терренсе. — Вы сознательно уклоняетесь от имени? — Сознательно откладываю. Это разные вещи. Сенатор справа впервые сделал пометку чуть быстрее обычного. Однако он всё таки не стал спорить. — Теперь клан Астори. — Главный: Карло Астори. Достаточно молодой относительно Сальваторе. Он хотел не просто территорию, а легализацию своего веса даже у высших чинов. Для этого вокруг него собрались три слоя. Первый - уличные исполнители: охрана, водители, стрелки, люди складов, портовые грузчики, подкупленные мастера, те, кто мог поднять ящик, сжечь машину, привезти человека и исчезнуть. Второй - финансово-юридическая крыша. Бухгалтеры, адвокаты, муниципальные посредники. Ну и третий - внешний слой. Люди, которые не называли себя частью Астори, но делали его рост возможным. — Имена? — Из внутренней цепи - Брейн, бухгалтерский узел Астори. Настоящее имя в разных документах идёт по-разному, что само по себе многое говорит о качестве его жизни. Он держал серые платежи, счета, ведомости, списки людей на жаловании. Льюис Шелдон - адвокат Карло. Не просто защитник в суде, а человек, который помогал строить коридор между улицей, судом и теми, кто должен был вовремя закрывать глаза. Леонард Хайд - муниципальный посредник, работал через лицензии, клубы, городские разрешения, складские проверки. Был ещё помощник окружного прокурора Кин, который слишком поздно понял, что процесс над Астори чистят не ради справедливости, а ради рамки, в которую должно было поместиться удобное объяснение. — Что стало с этими людьми? — Почти все умерли. — Почти? — Кто-то раньше, кто-то позже. Брейн был убит, когда его записи стали опаснее его самого. Кин был найден мёртвым после того, как начал задавать вопросы о том, почему некоторые материалы исчезают из дела до суда. Хайд погиб после неудачной попытки убрать свидетеля из серой линии. Шелдон был убит в собственном доме. Официально эти смерти долго висели отдельно. На деле они были пунктами одной уборки. Уитмор спокойно закрыл один лист и открыл другой. — Вы говорите "уборка". Вы имеете в виду действия мафии? — Не только. — Осторожнее, мистер Дэвис. Эти слова требуют серьезных доказательств. — Вот именно из-за этого слова мы здесь уже год и топчемся на трупах, сенатор. Из-за этого "осторожнее" многие были осторожны, поэтому и получали по пуле в висок. Второй сенатор наконец поднял взгляд. — Вернёмся к началу, если вы не возражаете. Салливан Финч. Терренс кивнул и тихонько про себя прошептал: — Наконец-то… — Для записи: кто он был? - продолжил расспрос Артур. — Бывший владелец импортирующей компании, работавшей с портом. Но это только на бумажках он был предпринимателем, по факту же - промежуточный человек между легальными поставками и серыми грузами. Через него шли документы, доступ к складам, разгрузочные окна, часть финансовых прокладок и часть бумаг по тому самому судну "Венеция", где и был тот самый ящик. — Его смерть стала началом войны? — Нет. Его смерть стала моментом, когда тихая вражда перестала быть тихой. — Объяснитесь. — До Финча Чиккони и Астори уже давили друг друга. Классическая схема вражды двух кланов: используя людей, клевету среди их преступных знакомых и прочие ловушки. Но после его убийства стало ясно, что Чиккони добрались до документов по "Венеции" раньше, чем люди, которые считали этот груз своим. И я сейчас говорю не только об Астори. Уитмор поднял глаза. — Вы имеете в виду контейнер L-9? — Да. — Тогда перейдём к нему. В комнате едва заметно изменилась тишина. Остальные сенаторы до сих пор молчали. Один что-то усердно записывал, второй смотрел то на Уитмора, то на Терренса, словно пытался понять, почему председатель ведёт свидетеля так осторожно… Дэвис заметил это. И почти улыбнулся. — L-9 был всей загвоздкой этой истории, - сказал он. - Снаружи - ящик с промышленными алмазами на баснословную сумму. Но как только его вскрыли, то оказалось, что там находилось кое-что намного ценнее денег: целая стопка документов, микроплёнка, две металлические кассетные ёмкости, записная книжка с датами, суммами, сокращениями, маршрутами и инициалами. — Кто первым получил доступ к содержимому? — Клан Чиккони. — Конкретно? — Сальваторе Чиккони, Антонио Моррети и Бруно Реджетти. Позже - Марко Витторе. Часть материалов потом ушла отдельно, часть была скопирована, часть - спрятана. Они были преступниками, но не идиотами. Как только стало ясно, что речь не просто о драгоценностях, они разделили содержимое. — Вы снова пропустили одного участника, мистер Дэвис. — Да. — Это становится очень плохой привычкой. Вам напомнить конституцию? — У вас тоже есть привычки, сенатор. Я пока не жалуюсь. Сенатор справа кашлянул, скрывая реакцию. Уитмор не улыбнулся. — Что именно находилось в записной книжке? Терренс посмотрел на Уитмора внимательнее. — Целая туча информации. — Это не ответ. — Это самый точный ответ. Ну смотрите, если бы до ящика первей добралась бы полиция, то кассету можно было бы назвать монтажом киношников, документы можно объявить подброшенными. Но рабочая книжка с подписями всех участников этой истории - хуже. — У кого она оказалась? — У одного из людей Чиккони. — Имя? — Позже... — Почему? — Потому что сейчас имя только собьёт вас в сторону личной истории. А это пока история предмета. Просто знайте, что книжка оказалась не в сейфе, не у адвоката, не в банковской ячейке, а у человека, которого враги не сразу сочли бы архивом. — Пирс знал, где книжка? — К своему собственному несчастью - да, но не сразу. Он вычислил носителя из обрывков. Сначала всё стартовало с наблюдения за винодельней на Бриджуотере. Потом к схеме подключились люди Бюро, которые пасли портовую линию Чиккони. И у них сработала простая логика: если кассеты гуляют через Витторе, если часть бумаг держит Моррети, а самый опасный предмет не всплывает, значит, он у того, кто слишком часто оказывался в центре событий и слишком долго оставался живым. Уитмор сделал новую пометку. — В показаниях мелькает одно имя, которое меня сильно напрягает: Павел Громов. — Связной внешней линии. — Советской? — Околосоветской, если вы хотите оставить место для дипломатической трусости назвать вещи своими именами. Практически - да, просто курьер. Громов появился у Чиккони не потому, что заблудился в Нью-Йорке. Он пришёл за одним ящиком - тем самым L-9. Именно это стало первым настоящим подтверждением, что ценность ящика была не в камнях. — Что с ним произошло? — Его допросили, примерно недельку держали на привязи, а потом убили по приказу Сальваторе. — Вы говорите об этом спокойно. — Я давно перестал удивляться, что преступники ведут себя как преступники. В этой истории меня больше интересовали приличные люди, которые делали то же самое и называли это государственными интересами. Артур на секунду замер. Потом снова опустил взгляд в папку. — Перейдем к ключевой дате этого конфликта. Двадцать восьмое июля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года: суд над Карло Астори. Терренс затушил сигарету. Пепельница тихо звякнула, пока Уитмор продолжал: — По вашему мнению, процесс был искажён? — Вы даже не представляете, как именно искажён. Суд над Астори готовили не как раскрытие схемы, а как её ампутацию. Но в итоге ничего не вышло, и на выходе получилась чистая клоунада. — Что вы имеете в виду? — Из дела вымывали всё, что пахло внешним финансированием, политическим посредничеством и административной крышей. Оставляли удобную картину: да, мафиози, да, улица, кровь, местная преступность, никаких иностранных линий, никаких серых фондов, никаких портовых отмен, никаких людей в дорогих костюмах, которые объясняют прессе, почему не надо смотреть слишком высоко. Просто распоясавшийся гангстер, который, вместе со своим кланом, начал заходить слишком далеко. — Это серьёзное утверждение. — История вообще вышла не слишком лёгкой, сенатор. — Отбросьте лишнее, и скажите, кто участвовал в процессе с юридической стороны? — На нижнем уровне - сотрудники канцелярии окружного прокурора, несколько помощников, один судебный клерк, люди, которые переносили папки, теряли листы и делали вид, что не понимают, почему свидетельские показания вдруг становятся "ненадёжными". На среднем - адвокатишка Шелдон и его юридическая группа, люди Хайда, пара муниципальных чиновников, связанных с лицензиями и портовыми проверками. На верхнем - Пирс и те, кто давал Пирсу политическое прикрытие. — Вы называете Пирса политическим куратором? — Я называю его человеком, который объяснял системе, как правильно не видеть очевидное. — Как вы считаете, мистер Дэвис, какая была роль Говарда Пирса в целом? С чего бы политику с очень известным именем сотрудничать с преступной группировкой? — ...вы до сих пор не понимаете? Терренс начал смотреть Артуру прямо в душу, пытаясь выяснить, знает ли он, чем занимался Говард на самом деле. —...Ну, если вы так хотите, я расскажу как есть. Его роль во всей этой истории - чисто политическая. Он не должен был лично подделывать документы, поскольку для этого есть люди ниже. Но Пирс делал другое: объяснял городским кругам, прессе, присяжным и всем нервничающим господам выше, почему не надо политизировать дело, почему не надо видеть систему там, где всем удобнее видеть одного гангстера и его шайку. Очень правильные слова. Особенно если сам знаешь, что за пределами этой рамки лежит твоя собственная шея. — Вы переходите уже к личной оценке всего произошедшего. Нам нужны только факты. — ...я так и думал, что вам это не понравится. — Воздержитесь от комментариев, мистер Дэвис, и продолжайте отвечать на вопросы. Что произошло после суда? — Уборка. Административная, мафиозная, считайте так как вам всем угодно. Уитмор поднял бровь. — Объяснитесь. — Загибайте пальцы, джентльмены! - весело ответил Терренс, после чего начал перечислять: - Брейн убит, Кин убит, Хайд пытался убрать Витторе, но в итоге сам был убит после допроса им же. Участь бедолаги Шелдона, как мне кажется, и так всем очевидна. И вы хотите сказать, что всё вот это - чистой воды совпадение? Уитмор смотрел на него без выражения. — У вас есть доказательства? — Поверьте, у меня их предостаточно, чтобы понять мотивы всех этих убийств. Но всё это время у меня их было недостаточно, чтобы хороший адвокат в белых перчатках не попытался размазать это по полу. Поэтому Пирс так долго и жил. Один из сенаторов сбоку наконец вмешался: — А как город отреагировал на оправдание Астори? Терренс повернул к нему голову. — Город? Город не отреагировал...хотя как не отреагировал. Газеты написали про провал обвинения, про слабость доказательной базы, про то, что прокуратура переоценила свои возможности. Радио говорило о "сложности борьбы с организованной преступностью", несколько дней у судов стояли люди с плакатами, потом пошёл дождь, и всем стало неудобно держать бумагу в руках. Карло вернулся в свой круг не героем, но человеком, который пережил государство. А это для улицы почти одно и то же. — А после его смерти? — Вот тогда город проснулся. Потому что мёртвый гангстер всегда понятнее оправданного. Когда тело Карло нашли после последней операции Чиккони, газеты наконец получили простую картинку: два клана, война, месть. Это было удобно всем: полиции, потому что не надо было отвечать за провал суда, политикам, потому что всё снова выглядело как преступный мир, который сам себя ест...и, само собой, публике. — Тело Астори нашли сразу? — Почти сразу. После смерти Карло у его людей уже не осталось нормального центра. Машины, кровь, свидетели, слишком много стрельбы. Официальная версия на первое время: расправа семьи Чиккони. Она была не полностью ложной. Просто слишком маленькой для всей правды. — А Сальваторе Чиккони? Дэвис ненадолго замолчал. — Вы не представляете наш шок, когда это всё случилось...его тело нашли ровно день спустя. — Где? — В старом первом ярусе автобусной парковки, где случился внутренний разрыв семьи. По телу было видно, что он получил тяжёлые травмы от удара автомобилем, а потом два огнестрельных в голову. — У вас есть информация, кто его убил? Поскольку во всех документах об этом ни слова... — Антонио Моррети. В комнате снова стало тише. Уитмор медленно поднял глаза. — У вас есть этому подтверждение? — Есть показания, которые не будут озвучены здесь поимённо, потому что некоторые из этих людей ещё живы. Но кроме этого есть следы машины, баллистика по оружию Моррети, найденному позже...и его собственная смерть. — Расскажите о ней. Терренс достал новую сигарету, но не прикурил сразу. — После смерти Сальваторе, Антонио вернулся в "Золотой Виноград". Судя по дальнейшим развитиям событий, он раздал деньги остаткам семьи, организовал отход тем, кого ещё можно было вывести, отправил жену к родственникам в Нью-Джерси, а внука - за границу. Потом поджёг ресторан и застрелился в кабинете Чиккони. Сенатор справа тихо сказал: — Символично. Терренс посмотрел на него. — Люди часто называют символичным то, что не хотят называть отчаянием. Тот больше ничего не сказал. Уитмор продолжил: — Как обнаружили тело Моррети? — Пожарные вошли после того, как крыша над задней частью уже частично просела. Верхний кабинет выгорел почти полностью. Тело нашли в кресле, где обычно сидел Сальваторе. Выстрел снизу вверх. Рядом - пистолет, остатки бутылки виски, следы горючего на руках и одежде. Двери нижнего склада были открыты, бензин разлит по коридорам. Он явно хотел, чтобы место перестало существовать... — Ресторан сгорел полностью? — Почти. Несущие стены устояли чудом. Вывеска обвалилась на тротуар ближе к утру. Полиция потом держала периметр несколько недель. Журналисты из изданий разной степени уважения фотографировали обугленный фасад так, будто снимали труп кита на берегу. Соседи из многоквартирных домов по соседству приносили цветы, но потом перестали. городские службы признали здание аварийным. Официально участок ушёл под муниципальное управление. Но по сей день его даже пальцем не трогают. — Вы сказали, что Моррети отправил жену в Нью-Джерси? — Да. — Что стало с ней? Терренс прикурил. — Джульетта Моррети умерла через несколько месяцев. Сердце. Так записал врач. Те, кто её видел после похорон мужа, говорят, что сердце просто оказалось последним органом, который согласился признать очевидное. — Похороны обоих Моррети были публичными? — Нет. Тихое захоронение. Без фамильной роскоши, без старых людей с цветами, без длинных чёрных машин. Но один человек из семьи всё-таки приехал... — Кто? — Сандро Моррети. Правда, уже под чужим именем. Его видели на кладбище как неизвестного молодого мужчину. Один из охранников сказал, что он постоял примерно пол часа у могилы Антонио, после чего приставил к его памятнику бутылку шикарного вина. Если вам вдруг интересно, то по последним сведениям он женился на француженке. Обычная женщина, медсестра в престижной больнице. Это, пожалуй, самое странное из всего, что с ним могло случиться. — Он вернулся в преступную деятельность? — В Нью-Йорке - нет. Во Франции... - Терренс пожал плечом. - ...Увы, но французская полиция не пишет нам любовных писем. Но в каких-то крупных делах он точно не всплывал. Для человека с его прошлым это почти подвиг. — Тогда заодно и расскажите о других выживших членах клана. Эшли Пэйн и Мэри Брукс? — Последний надёжный след - Детройт. И да, я понимаю иронию. Две женщины, которые получили шанс исчезнуть из криминального мира, выбрали город, где криминал встречает тебя уже на вокзале. По данным местных, они были связаны с несколькими вооружёнными налётами и парой исчезновений людей, которые сами не были подарками. Завязать они, судя по всему, не смогли. Ну или не захотели, разница иногда есть только для священника. — Лоренцо Массари? — Исчез. Взял деньги, сменил место, перестал отвечать старым контактам. Пару раз его якобы видели в пустынных городах на юге, но никакой конкретики нету. Я надеюсь, что он научился покупать хлеб без пистолета под пальто. — Массимилиано Гальчетти? — После ранения и похищения ушёл по болезни. В материалах есть два противоречивых следа - Канада и Средний Запад, что-то типо Мичигана. Оба не стоят того, чтобы ломать человеку жизнь второй раз. Пусть путешествует. — ...Марко Витторе? Уитмор произнёс это имя чуть медленнее. Терренс это заметил. — Витторе растворился. Что неудивительно. Если в этой истории и был человек, профессионально созданный для исчезновения, то это он. За последний год его видели в Монреале, в Новом Орлеане, в Гаване, в Бостоне, и я уверен, что половину этих слухов он сам подкинул из вежливости. Он помог вывести нескольких людей после падения Чиккони, а потом исчез уже сам. — Он сотрудничал с вами? — Иногда. — Добровольно? — Витторе вообще редко делал что-то не добровольно. Даже когда на него давили. — По вашим предыдущим показаниям, он передал вам кассету? Терренс посмотрел на Уитмора без улыбки. — Одну из кассет - да. — Почему? — Потому что он понял: Чиккони использовали бы её как фитиль. Ему нужен был человек, который хотя бы попытается увидеть в ней доказательство, а не оружие мести, которое он будет показывать направо и налево. — И этим человеком были вы? — К сожалению, да. Уитмор сделал пометку, потом снова открыл папку. — Самое интересное, что меня привлекло...вернее, самое страшное. Инцидент в театре "Зимний сад". Впервые за весь разговор Терренс помолчал чуть дольше. — Да... — Вы принимали участие в передаче информации клану Чиккони? — Да. — С какой целью? — Чтобы вывести Карло на точку, где до него смогут добраться. — Вы сознательно передали сведения о закрытом гражданском мероприятии мафиозной семье? — Да. — Вы понимаете, что это признание в соучастии? — Сенатор, если бы я боялся признаний, я бы не пришёл под камеры с сигаретами. Уитмор выдержал его взгляд. — Что произошло в театре? — Бойня. — Конкретнее. — Чиккони пришли убивать Карло. Но они не подозревали, что Карло не лыком шит, и пришёл с охраной. И не только со своими. Рядом с ним были люди Пирса. И именно из-за этого план Сальваторе сорвался. Он начал действовать не по плану, из ненависти. Карло тогда был ранен, но не убит. И по итогу в "Зимнем саду" погибли не только преступники. И часть этой крови лежит на мне... Уитмор чуть наклонился вперёд. — Это очень важное признание, мистер Дэвис. Под камеры тем более... — Не обольщайтесь. Я не ради вашего удовольствия это говорю. — А ради чего? — Ради порядка и в моей голове, и в моих показаниях. Уитмор снова замолчал. — Что произошло после театра? - спросил он наконец. — Хо-хо-хо... - Терренс начал удивленно смеяться в голос. - ...тогда подобного даже люди Чиккони не ожидали. В общем, все они вернулись в "Виноград". По рассказам очевидца, Лука Дьянко сорвался в истерике на заднем дворе. Сказал, что они положили мирных людей, разгромили театр и даже не достали Карло. Сальваторе Чиккони выстрелил ему в висок. Просто человеку, который сказал вслух, во что они превратились. — Астори погиб позже? — Через два дня. Последняя коллективная операция семьи. Если это ещё можно было назвать семьёй. Карло уже был ранен и загнан, поэтому Чиккони так легко и беспрепятственно добрались до него. Сальваторе лично расстрелял его из автомата. И вот сейчас действительно это можно назвать символизмом...но бесполезно. — Почему бесполезно? — Потому что смерть Карло убрала исполнителя. Не тех, кто сделал его возможным. Уитмор смотрел на него долго, несколько секунд молчал со взглядом, устремлённым прямо на агента. Потом сенатор закрыл папку окончательно. — То есть, если подытожить, мистер Дэвис: вы признаёте сотрудничество с представителями организованной преступности, передачу им оперативных сведений, сокрытие материалов, нарушение процедуры, а также использование документов, прошедших через руки мафиозной семьи и неназванного беглого посредника, для построения версии о политическом заговоре? Терренс медленно улыбнулся. — Хорошо звучит, если убрать трупы. — Трупы, как вы выразились, не делают вашу версию автоматически достоверной. — Нет. Её делают достоверной даты, подписи, кассета, та самая книжка, маршруты и люди, которые почему-то начинали умирать ровно в тот момент, когда могли сказать что-то лишнее. Уитмор хотел ответить, но один из сенаторов сбоку наклонился к нему и что-то тихо прошептал. Второй тоже подался ближе. До этого они молчали почти весь разговор, но теперь выдержка начала трескаться, ведь всё это уже не укладывалось в аккуратную форму дачи показаний. Уитмор слушал их, не глядя на Терренса, и несколько секунд казалось, будто Дэвиса вообще забыли напротив стола. Агент же смотрел на них спокойно. Потом в какой-то момент он почесал глаз и сказал: — Позвольте мне спросить кое-что... Но никто из зала не обратил на него внимания. Поэтому Дэвис крикнул громче: — Сенатор! Артур наконец-то на него повернулся, вместе со своими коллегами. Терренс рукой сделал жест "прошу прощения", после чего заговорил: — Где вы были, когда Карло Астори выносили оправдательный приговор? Артур едва заметно нахмурился, будто вопрос был неопасный, а просто неприятный своей резкостью. — Совсем не помню. Дома, кажется… Терренс несколько секунд смотрел на него молча. Потом вдруг чуть наклонил голову, сморщил рот и очень гадко, по-стариковски протянул: — "Совсем не помню… дома, кажется…" Один из сенаторов резко дёрнулся, не веря, что это вообще сейчас происходит под камерами. Помощник у стены приоткрыл рот, но так и не решился вмешаться. Сам Уитмор побледнел не от страха - от унижения, которого он никак не мог ожидать на официальных переговорах. Терренс выпрямился. — Отлично, - сказал он уже своим обычным голосом. - Тогда давайте я расскажу, где был я перед тем, как прийти туда. Он не спрашивал разрешения. Просто продолжил, глядя теперь не только на Уитмора, но и в камеры, как будто заранее понимал: важнее всего сейчас, чтобы это услышали не сидящие в комнате, а те, кто потом будет перематывать плёнку назад. — Я был в подвале с агентом ФБР по имени Энди Миллер, - сказал Терренс. - К тому моменту он уже несколько дней сидел у меня как пленный, потому что до этого его контора пасла последнего неназванного участника этой истории и его девушку, Элизабет Романо, в надежде через одного уличного солдата выйти на весь клан Чиккони. Миллер успел рассказать мне про кое-какую межведомственную группу. Про то, что Астори будут готовить к суду не как системного узла, которого пора отправить к праотцам, а как "локальную криминальную историю" большого города. И про то, что Говард Пирс уже тогда мелькал внутри этой конструкции, как человек, которому поручено расчистить дорогу к нужному исходу. Он сделал короткую паузу. — А потом Миллер попытался дёрнуться к моему оружию, и я прострелил ему башку в этом самом подвале. Это первое незаконное действие, которое вы, я надеюсь, хотели бы услышать из моих уст, раз уж мы здесь все такие любители протокола и морали. Сенатор справа резко подался вперёд. — Мистер Дэвис, вы сейчас признаётесь в убийстве федерального агента под запись? — Да, - спокойно ответил Терренс. - И если надо, я могу назвать адрес подвала, описать, как именно выглядел стол, об который он ударился, и в какое место попала пуля. У вас там, кажется, любят детали. Особенно когда речь идёт не о вас самих... Уитмор уже не писал и не листал бумаги. Он просто смотрел на него, всё хуже скрывая раздражение. Терренс продолжил: — После этого я не пошёл сдаваться и не побежал, задрав хвост, к начальству. Потому что к тому моменту было уже окончательно ясно: начальство само по уши в этой гнили. Я продолжил работать вне закона. Использовал людей, у которых руки были по локоть в крови, скрывал отдельные эпизоды, вроде того, как я давил на свидетелей обвинения о молчании, потому что знал, что произойдет в окружном суде, вёл свои игры с Чиккони, с Астори, с теми, кто сидел между ними и делал вид, что управляет процессом через бумаги, а не через трупы. Если хотите, я могу и это перечислить подробно. Но главное здесь не то, что я нарушал закон. Главное - почему мне вообще пришлось действовать так, будто закона уже не осталось. И кстати, вы даже не представляете как мне было страшно от того, что по соседству Бюро начало розыск Миллера. Они приходили к нам, спрашивали где он может быть, кого из агентства он видел в последний раз. Я видел всё это…и сознательно отмалчивался. Он ткнул пальцем в стол. — Потому что к тому моменту закон уже был у вас в кармане. У вас, у Пирса и у тех, кто выше него. — Я не совсем понимаю, как ваша биография… - начал Уитмор, стараясь вернуть разговор в "приличное" русло. — ...касается вас? - перебил его Терренс. - Сейчас поймёте, сенатор, не переживайте... Он снова подался вперёд. — После всего этого начался последний этап истории. Уже не про порты, и не про сраные алмазы. Не про уличную войну двух мафиозных кланов в надежде оттяпать себе кусок города побольше. А про то, как вы начали зачищать всё, что могло вывести к вам. И вот тут мы подходим к самой красивой части вашей блядской конструкции. Тон его голоса не повысился. Но в комнате от него стало теснее. — У меня была коллега. Агент Кристин Уэствуд. Она работала по линии Астори, Пирса и внешнего следа столько, сколько не выдержал бы почти никто из сидящих здесь. И в какой-то момент её похитил политик. Не бандит, и даже не уличная шавка Карло, а политик! Ни за что не догадаетесь какой! Говард Пирс. Похитил не потому, что вдруг воспылал к ней личной ненавистью, а потому что ему понадобился рычаг давления на совсем молодого человека. Вы же так яростно хотели, чтобы я произнёс его имя? Будь по вашему, его звали Феликс Рива - самый молодой член клана Чиккони. Сенатор слева уже сидел с таким лицом, будто хотел исчезнуть из этого зала физически. Терренс говорил дальше, всё так же чётко: — Пирс вытащил её не ради удовольствия и не ради красивой мести. Он вытащил её, потому что знал: у Феликса остался последний компромат на всю вашу организацию, поэтому он взял самый мерзкий рычаг давления, который мог, и вызвал Риву на личную встречу. И знаете что? Феликс поехал её спасать…и умер. Вот вам ещё один факт, и ещё одна смерть. И ещё один вопрос, который почему-то всё время оказывается выше уровня "обычной мафиозной войны". А самое главное - смерть ради чего? Ради того, чтобы одна мразь смогла защитить другую... Уитмор начал спешно собираться ещё до того, как Терренс закончил последнюю фразу. Сначала он машинально сдвинул папку, потом резко выпрямился в кресле, положил ладонь на край стола и начал подниматься, натягивая на лицо то самое служебное, стеклянное выражение человека, который решил, что заседание пора заканчивать его волей. — Спасибо, мистер Дэвис, - сказал он, вставая. - Я думаю, что мы... Кулак Терренса ударил по столу так резко и сильно, что графин подпрыгнул, а один из карандашей скатился на пол. — Сел и заткнулся нахуй! Это было сказано громко. И так, что даже помощник у стены вжал голову в плечи. Уитмор замер. На секунду в комнате повисло молчание такой плотности, что было слышно, как жужжит одна из ламп под потолком. Потом Артур очень медленно, с лицом человека, которого впервые в жизни заставили вспомнить, что он смертен, сел обратно в кресло. Терренс смотрел на него, совершенно не моргая. Потом медленно сказал: — Я сделал очень много ужасных вещей за свою карьеру. Во имя этой нации... Он откинулся назад на стуле. Не расслабленно - скорее так, будто наконец-то позволил себе произнести вслух то, что давно лежало в нём тяжёлым, гнилым камнем. — Хуйня, которая будет сниться мне по ночам до конца моих дней... - продолжил он. - Но я делал это. Я делал, потому что думал: совершая всё это, моя страна становится лучше. Никто в зале не шевелился. Терренс говорил уже без прежнего нажима, и от этого каждое слово било только сильнее: — И вот представьте: после тысячи убийств по приказу и миллиона прочитанных строчек, от которых у меня голова кругом пошла, я прихожу в зал суда, где судят очевидного врага государства. Не хулигана, не какого-то там мелкого уличного урода, а человека, который годами жрал мой родной город, торговал кровью, оружием, хаосом и чужими жизнями, к тому же еще и не стеснявшийся сотрудничать с коммунистами. И я слышу, что его оправдывают по семнадцати пунктам обвинения из двадцати без возможности обжалования приговора! Он чуть наклонил голову, как будто снова слышал тот приговор вживую. — Ну…именно тогда я и понял, что страна катится с горки в бездну. И моей задачей с той минуты стало животное чувство справедливости. Неважно, сколько времени мне это займёт... Артур не выдержал первым. — О чём вы хотите сказать?! Терренс перевёл на него взгляд. — Я хочу сказать, что вы, сенатор Уитмор, и... некая группа заговорщиков не с американскими паспортами, помогли выдать Карло Астори оправдательный приговор. На этих словах один из сенаторов шумно втянул воздух. Второй уже смотрел на Уитмора не как на председателя слушаний, а как на человека, рядом с которым внезапно стало очень опасно сидеть. Артур же, вопреки всему, почти засмеялся. Не по-настоящему весело, а скорее тем мерзким, сухим смехом человека, который до последнего верит, что его статус всё ещё способен защитить его от любой правды. — Ой... - проговорил он, качнув головой. - Это же почти самая абсурдная вещь, которую я когда-либо слышал... Терренс сунул руку под пиджак. — Я знал, что вы так скажете… Пистолет оказался у него в руке так быстро, что помощник у стены лишь взвизгнул, а один из сенаторов опрокинул стакан с водой, дёрнувшись назад вместе со стулом. Терренс тут же сорвался со своего места. — Не двигаться, суки! Крик прозвучал так резко, что все в комнате будто одновременно налетели на невидимую стену. Один из политиков вскинул руки чуть выше, чем требовала ситуация. Другой вжался в спинку кресла. Помощник у стены застыл с перекошенным лицом, не понимая, куда ему смотреть - на оружие, на камеры или на своего начальника. А сам Артур сидел прямо, с застывшей усмешкой, которая уже начала медленно, очень медленно сползать с его лица. Он сглотнул, но всё ещё пытался держать лицо. Голос у него дрогнул лишь на первом слове: — Вы…вы не в своём уме, если собираетесь... Терренс коротко усмехнулся. — Не-е-ет, - протянул он почти насмешливо. - Я человек с амбициями, сенатор. Он шумно задвинул стул свободной рукой назад в стол, так, что тот неприятно чиркнул по полу. Пистолет в его руке не дрожал. — А у вас-то с амбициями всё в порядке, верно? - продолжил он. - Вы закончили академию Дирфилд с отличием, потом красиво пошли в право, стали окружным прокурором, а затем...вот так чудо! Сенат Соединённых Штатов! Терренс начал медленно двигаться в сторону стола, за которым сидел Артур. Не спеша, будто давал ему время понять, что врать уже поздно. — После того как Карло Астори умер, я полез копаться в его файлах, - сказал он. - И только представьте моё сучье удивление, когда я натыкался на вашу фамилию снова, и снова, и снова! Он сделал ещё шаг. — Сначала я подумал: ну ладно, бывает. Сенатор, комитеты, торговля, блядские комитеты, все друг у друга в бумагах сидят, корчат пиздатое начальство. Потом я увидел даты. Потом - маршруты поездок. Потом - тех, с кем ваши люди пересекались. Артур попытался вставить хоть что-то: — Это ничего не доказывает... — Заткнитесь, - отрезал Терренс. - Я только разогреваюсь. Он чуть повернул голову к камерам, но глаз с Уитмора не спускал. — Вы не просто прикрывали Пирса. Вы не просто помогали размывать дело Астори. Вы были тем, кто переводил их грязь на язык государства. На язык ваших представителств, закрытых записок, тихих звонков и "нецелесообразных проверок". А если говорить на моем языке - вы продажный мудила, который пекся только о собственной шкуре и плевать хотел на страну, которая жрет сама себя изнутри! Один из сенаторов нервно подался вперёд. — О каких именно проверках вы говорите? Терренс ответил сразу: — О портовых инспекциях, которые мистически отменялись за сутки до захода судов с оружием для кое-кого. О проверках складов, которые переносились "в связи с нехваткой персонала". О служебных записках из министерства по внешней торговле, после которых нужные контейнеры внезапно переставали интересовать таможню. Он ткнул пистолетом в сторону Уитмора. — И все эти чудеса происходили ровно тогда, когда через город шли грузы, завязанные на Карло Астори и его политическую подстилку. Артур уже не улыбался. — Это всего-лишь ваши домыслы... — Нет, - сказал Терренс. - Домыслы - это когда я сижу в баре и думаю, кто из вас больший ублюдок. А это - уже капитальная работа с архивом. Он сделал ещё шаг. — Знаете, что меня особенно зацепило? Не деньги, они у вас у всех одинаково воняют. Не оружие, и даже не этот пидор Говард, потому что этот гнилой слизняк был слишком мелким, чтобы тянуть всё один. Меня зацепили ваши встречи. Уитмор всё-таки дёрнулся. — Какие ещё встречи? Терренс оскалился. — Во-о-от. Наконец-то вы поняли к чему я клоню... Он стал перечислять, как по протоколу: — Февраль пятьдесят восьмого. Ваш помощник вносит в журнал визитов "культурного советника" Филиппа Резникова из советской торговой миссии. Сейчас его имя известно, но тогда лишить такого человека фамилии и просто написать "гость по линии внешнеэкономического обмена" - ход умный, жалко что не вечный. Апрель. Ужин в Джорджтауне, закрытый список гостей, среди которых адвокат Пирса, человек из транспортной комиссии и один очень тихий господин из советского торгпредства. Июнь. Закрытая записка из вашего офиса о "нежелательности политического раздувания криминальных дел, способных повредить международному торговому климату". Он дал этим словам повиснуть. — Охуенно аккуратная формулировка, кстати. Я даже почти восхитился. Один из сенаторов резко повернулся к Уитмору. — Артур, это правда? — Разумеется, нет, - быстро сказал тот. - Я встречался с десятками иностранных представителей. Это часть моей работы! — Конечно, - кивнул Терренс. - Только не у всех из этих "иностранных представителей" потом обнаруживаются параллельные касания с маршрутами оружия, серыми фондами и счетами, с которых подкармливали Астори. Он наклонился чуть ближе. — А когда я добрался до записной книжки из L-9, которая все это время была у Феликса Ривы, там всё оказалось ещё веселее. Инициалы "A.W." стояли рядом не с бытовыми вопросами и не с протокольными визитами. Они стояли рядом с пометками о подтверждении каналов, с датами отгрузок и с пометкой "одобрено". Финальной крышкой лично для меня стала вторая восстановленная видеокассета из ящика, на которой какой-то очень внимательный оператор снял вас и Павла Громова за интересной беседой. Вам, надеюсь, не стоит напоминать, кто это такой? Артур побледнел, но всё ещё держался за остатки своего старого достоинства. — Это...может означать что угодно. — Не в вашем случае, - сказал Терренс. - Особенно если рядом лежит ещё одна бумажка, где говорится о желательности сохранения "контролируемого хаоса" в портовом контуре до завершения судебной фазы над Карло. Теперь уже оба сенатора смотрели на Уитмора так, будто он сидел не между ними, а отдельно от них. Как заражённый. Терренс продолжил, всё так же размеренно: — Вы ведь не были у русских на побегушках в примитивном смысле, так ведь? Отвечу за вас - нет. Вы были намного умнее, и за это вам хочется высказать уважение. Вы были посредником для тех, кто считал, что может использовать уличную войну, чтобы решить сразу несколько задач. Ослабить один клан, параллельно поднять другой, создать хаос. А потом - самим же прийти с выражением лиц, будто вы единственные взрослые в комнате! Он стукнул свободной рукой по краю стола. — Только вот одна проблема, сенатор. Вы слишком долго играли в человека, который стоит над всей этой грязью. А в реальности вы в ней были по горло. Артур зашипел сквозь зубы: — У вас нет ни единого прямого доказательства того, что я работал на Советский Союз. Терренс прищурился. — Вот именно это мне в вас и нравится. Вы всё ещё цепляетесь за слово "работал", как будто это бухгалтерская должность. Он подошёл ещё ближе. — Нет, Артур. Вы не "работали на Советский Союз", вы им помогали. Вы им открывали двери, гасили лишний свет, тушили неугодных персон. Вы не носили красный значок на лацкане и не читали "Манифест" перед сном. Вы просто решили, что можете пустить в американскую кровь немного чужого яда - если это поможет лично вам остаться наверху. Гнусный лицемер блять, а не политикан. На этих словах Уитмор впервые отвёл глаза. И это увидели все. Артур резко вдохнул, будто только сейчас до него по-настоящему дошло, что пистолет в руке Терренса - уже не фигура речи, не давление, не спектакль, а реальная угроза жизни. — Здесь камеры, свидетели... - проговорил он, стараясь вернуть себе хоть каплю прежнего веса. - Вам это с рук не сойдёт... И вот тут Терренс сорвался. Сорвался в той ярости, которая слишком долго держалась на цепи и наконец решила, что ей больше не нужен повод быть вежливой. Он шагнул ещё ближе, пистолетом указывая то на Артура, то на красный глазок камеры. — Да я и хочу, чтобы это увидели все, осёл ты тупой! - заорал он. - Потому что тогда, и только тогда, те самые люди поймут, что я вами не заканчиваю! Я вами начинаю! БАХ. Выстрел в сердце отбросил Артура назад в кресло. Его тело дёрнулось, рот раскрылся без звука, а руки нелепо метнулись к груди, будто даже теперь он всё ещё надеялся что-то остановить статусом, именем, интонацией. На белой рубашке быстро расползлось тёмное пятно. Но Терренс не дал ему ни секунды. БАХ. Второй выстрел вошёл в голову. Кресло качнулось, а кровь брызнула на спинку, на папки, на край стола, и на тот самый графин, который ещё несколько минут назад стоял здесь как символ приличного слушания. После последнего бума в зале стало так тихо, что было слышно, как где-то в углу продолжает шипеть включённая камера. Терренс стоял с вытянутой рукой ещё секунду, потом медленно опустил пистолет, посмотрел сначала на труп сенатора, потом - прямо в объектив. И очень спокойно, почти буднично, сказал:

— И они следующие.

После этого он развернулся так, будто всё уже сделал и оставаться в центре комнаты дольше не имело никакого смысла. Не торопясь подошёл к своему столу. К тому самому, за которым ещё несколько минут назад сидел как свидетель, бывший агент и человек, которого позвали "помочь следствию". На столе лежала его пачка сигарет. Рядом - пепельница, доверху забитая его же окурками. Терренс открыл пачку, вытащил одну сигарету и сунул её в рот. Щёлкнул зажигалкой, огонёк дрогнул. Именно в этот момент один из оставшихся в живых сенаторов дёрнулся, будто наконец вспомнил, как работают ноги. Терренс это заметил боковым зрением мгновенно. Он резко схватил пистолет со стола и так же резко развернулся обратно к ним. Второй сенатор вжался в кресло. Помощник у камеры шарахнулся в сторону стены, вскинув руки чуть ли не к лицу. Тот, что сидел справа от Уитмора, едва не опрокинул стул, пытаясь одновременно отползти и не смотреть на залитый кровью стол. А Терренс…просто стоял и смотрел на них. Смотрел секунду. Потом ещё одну. А после вдруг коротко, зло и совершенно искренне хихикнул. Не засмеялся во весь голос - именно хихикнул, как человек, которому одновременно мерзко, весело и окончательно нечего терять. — Господи… - протянул он, качнув головой. - Какие же вы всё-таки жалкие. Он опустил ствол. Сделал затяжку, будто ничего особенного не произошло. Будто перед ним сидели не перепуганные до полусмерти государственные мужи, а публика, которой он только что показал очень хорошее представление. Потом поправил пиджак, посмотрел на мёртвого Уитмора в последний раз и, уже направляясь к выходу, бросил через плечо: — Джентльмены, спасибо за прекрасный вечер... Никто ему не ответил. Он открыл дверь и вышел из зала неторопливо, без бега, без суеты, с сигаретой в зубах и с тем видом, с каким люди обычно покидают заседание, которое им просто наскучило. А в комнате всё наконец сорвалось. Один из сенаторов первым кинулся к Уитмору, второй заорал что-то бессвязное помощнику, тот, трясясь всем телом, подбежал к камере, потом к трупу, потом обратно, не понимая, что важнее - выключить запись или звать врачей, которые уже всё равно ничем не помогут. Кровь текла по столу, по папкам, по рукам тех, кто всё ещё по инерции пытался что-то спасти.

А красный огонёк камеры продолжал гореть.

***

Номер в отеле был маленький, но правильный. Не роскошный, не вычурный, не похожий на место, где прячутся люди с чужими именами и сломанными жизнями. Просто тихий, светлый и уютный. С белыми шторами, которые чуть шевелились от морского ветра, и с балконом, выходившим прямо на воду. За окном лежал берег - спокойный, почти безлюдный, с мокрым песком и ровной полосой пены, которую прибой раз за разом вытягивал на сушу, а потом уносил обратно. Кристин сидела на краю кровати, босиком, в тонкой рубашке и с пледом на плечах, хотя в комнате было не холодно. Просто привычка - чем сильнее пустота внутри, тем чаще человеку хочется закрыться хотя бы чем-то снаружи. На тумбочке лежали новые документы. Плотная обложка, новые инициалы, новый адрес проживания, пара фотографий и тот самый ключ от жизни, которую ей собирались дать чужими руками. Авель обещал, что всё будет чисто. Что с такой бумагой она сможет не просто исчезнуть, а раствориться. Правда, очень много времени Марко потратил на то, чтобы объяснить своим знакомым, что агенту нужно помочь вровень с опасными преступниками. Но даже так у нее все еще не укладывалось в голове, что могущественный мафиози согласился помочь агенту госслужбы скрыться от всего того, что она пережила... Телефон зазвонил, когда она как раз смотрела на море и думала о том, что оно вообще ничем не отличается от людей - такое же красивое издалека и такое же беспощадное, если подойти слишком близко. Звонок был короткий. Один, потом второй. Кристин не дёрнулась, просто медленно повернула голову. Третий гудок. Она подошла, взяла трубку. — Да. На том конце провода сначала была тишина. Не пустая - живая. Та, в которой человек дышит, думает и, возможно, только что сделал то, после чего уже нельзя вернуться в прежнего себя. Потом послышался голос Терренса. — Всё. Она закрыла глаза. Не на секунду, чуть дольше. — Он мёртв? - спросила она тихо, хотя и так всё поняла. — Да. Под запись, при свидетелях, при камерах. Так, как и должно было быть в его случае. Кристин ничего не ответила сразу. Только села на стул у окна и крепче сжала трубку. — Ты в порядке? - спросила она. Терренс на том конце линии коротко усмехнулся. Без радости. — Ты задаёшь очень смешной вопрос человеку, который только что застрелил сенатора в зале заседаний. — И всё-таки? Он помолчал. — Нет. Но и не жалею о содеяном. За окном волна с шелестом накрыла полосу песка и ушла обратно. Кристин смотрела на неё и чувствовала странную, тихую тяжесть. Не облегчение, до него ей было еще далеко. Просто ощущение, что ещё один долг наконец-то выплачен кровью. — Он что-нибудь понял? - спросила она. — В самом конце - да, - ответил Терренс. - Когда уже сел обратно в кресло. Когда понял, что его фамилия, связи, вашингтонские стены и вся эта помпезная сволочь вокруг больше его не держат. Вот тогда понял. Пауза. — А ты? — Что я? — Что ты почувствовал? Терренс молчал дольше. Потом сказал: — Что всё это уже давно было не про службу, а про долги перед мёртвыми. Перед теми, кого они пережевали и выплюнули. Перед теми, кого они решили списать как издержки. Он выдохнул в трубку. — Перед тобой тоже. Кристин опустила взгляд на документы, лежащие рядом. — Не надо, Терренс. — Надо, Крис. Давай только сейчас не будешь отрицать очевидное. Его голос впервые за весь разговор стал мягче. Не слабее - просто честнее. Но волю слезам он так и не давал. — Мы с тобой слишком долго были людьми, которым запрещено говорить прямо. Всё через эти заебавшие меня коды, задачи, протоколы, цепочки, разрешения. Всё время - "не привязывайся", "не лезь", "не путай личное с работой". А потом в какой-то момент выяснилось, что ничего, кроме личного, и не осталось. У неё дрогнули пальцы на трубке. — Ты всё ещё говоришь как агент, - тихо сказала она. — Нет, - ответил Терренс. - Вот именно что нет. Агент бы сейчас думал, как красиво выйти из истории и не оставить следов. А я стою в телефонной будке возле Сената с дымящейся рукой и думаю только о том, добралась ли ты до Флориды. На этих словах она впервые за разговор улыбнулась. Очень слабо. Почти болезненно. — Добралась. — Я рад. Просто бесконечно рад за тебя... Снова тишина. Она сама первой заговорила дальше: — Марко приехал ко мне утром и привёз мои бумаги. Там новое имя, новое место жительство, новая легенда и работа в новом коллективе. Сказал, что всё будет чисто, что "дальше уже не политика, а чистое ремесло", - она тихо выдохнула. - Всё в его стиле. Терренс коротко хмыкнул. — Всегда знал, что этот итальяшка выживет всем назло. — Он выжил потому, что вовремя понял цену всему этому. — Или потому, что всегда был хитрее остальных. — Одно другому не мешает. Он не спорил. — Ты ему веришь? Кристин посмотрела на документы ещё раз. — Да, - ответила она. - Странно, но да. После всего, что было... я ему верю. Хотя, кроме веры у меня ничего и не осталось. — Значит, всё правильно сделал. Она подняла голову. — Что? — Что не пристрелил его, когда была возможность, - сказал Терренс. - В нашей истории это уже почти акт гуманизма. Она тихо усмехнулась, но в следующую секунду её лицо снова стало серьёзным. Потому что дальше было то имя, которое обойти всё равно бы не получилось. — Терренс... — Да?

— Я всё ещё думаю о нём.

Он не уточнил, о ком именно. Не было смысла. — ...не думал, что когда-нибудь это скажу...но я тоже, - ответил он. За окном волны стали чуть громче. Или ей так только показалось. — Я долго его ненавидел, - сказал Терренс после паузы. - Сначала как типичного бандита, потом как человека, из-за которого ты слишком часто нарушала инструкции, а потом как идиота, который даже когда ему протягивали шанс выжить, всё равно лез туда, где ему должны были снести голову. Он сглотнул. — А после его смерти я наконец понял одну мерзкую вещь. Кристин слушала молча. — Он был честнее почти всех нас, - сказал Терренс. - Ни в коем случае не чище и не лучше, но честнее. Он хотя бы знал, что живёт в дерьме и в окружении, которое сведёт его в могилу. Но не прикрывал это флагом, должностью или протоколом. И когда пошёл за тобой, он уже всё понимал. Он не думал, что выкарабкается. И всё равно поехал...ради тебя. На этих словах она резко зажмурилась. Не потому, что хотела сдержаться. Просто иначе бы голос дрогнул сразу. — Не надо… - прошептала она. — Надо, Крис. Теперь уже он не отпускал тему. — Я не сказал этого тогда, когда мы оба уходили из органов после того случая. И не сказал бы ему в лицо, даже если бы он выжил - слишком уж я упрямый ублюдок. Но после того, как его не стало, когда он рискнул всем...я начал его уважать. По-настоящему, как человека, который в конце концов оказался больше, чем вся его собственная жизнь. На другом конце провода повисло дыхание. Кристин отвернулась к окну, потому что в глазах уже начинало жечь. — Он всё равно был дураком, - сказала она, и голос предательски сел. - Упрямым, невозможным, злым дураком... — Был, - согласился Терренс. - Но твоим. И я тебя прошу - храни память о нем столько, сколько сможешь. Он заслужил такого человека, как ты. Хотя бы на короткий срок, но все равно заслужил. Она прикусила губу, к которой уже текла соленая капля и ничего не сказала. Потом очень тихо спросила: — А ты? — Что я? — Что ты будешь делать теперь? Терренс усмехнулся так тихо, что это было почти не слышно. — Ничего героического. Меня уже не возьмут обратно ни в одну приличную службу после такого представления. Да я и сам не пойду. Слишком поздно строить из себя примерного мальчика. И вообще - заебался я плясать под чужую дудку. — Значит, всё? — Для агента Терренса Дэвиса - да, - ответил он. - Для человека...посмотрим. Для начала бы мне тюрьмы после такого спектакля избежать. Пауза. — А ты? Кристин посмотрела на море, на линию горизонта, на новое имя, лежащее на тумбочке. На жизнь, в которую надо было зайти как в чужую одежду - аккуратно, тихо и без права сказать, что она не по размеру. — Я попробую, - сказала она. - Не знаю как, не знаю кем. Но я попробую, обещаю тебе... — Вот и хорошо. — Мне страшно... — Естественно, - спокойно ответил он. - Было бы хуже, если бы не было. Она опустила голову. — Знаешь, что самое мерзкое? — М? — Что я всё ещё жду, что он сейчас позвонит. Что скажет какую-нибудь хуйню своим мерзким тоном. Что опять полезет спорить, шутить, злиться, перебивать...хоть что-то такое, что согрело бы мне душу. Терренс долго молчал, потому что он понимал ее боль. Потом сказал: — Я тоже иногда всё ещё жду, что ты сейчас начнёшь со мной спорить как агент с агентом. А ты говоришь как человек. У неё всё-таки вырвался тихий, мокрый смешок, перемешанный с приближающимся плачем. — Мне кажется, я уже не очень умею быть агентом. — И слава богу, Крис. Вовремя мы все это отпустили... Они оба замолчали. Это уже была не неловкая пауза. И не пустая. Просто та тишина, которая бывает только между людьми, пережившими слишком много одного и того же. Наконец Кристин встала, подошла ближе к открытому балкону и посмотрела на волны. Они шли одна за другой, ломались о берег и возвращались обратно, будто ничего в мире не изменилось. Она прижала трубку ближе к уху. И очень тихо, почти шёпотом, сказала:

— Спасибо тебе.

На том конце провода Терренс прикрыл глаза. Потом так же тихо ответил:

— И тебе спасибо.

***

Он первым потянулся к рычагу. Нажал его, но трубку на место не повесил. Оставил её болтаться на проводе - чуть в стороне, качаясь под собственным весом. Потом вышел из телефонной будки. Улицы Вашингтона были мокрыми, тусклыми и почти пустыми. Вдалеке, у здания Сената, уже начинали вспыхивать огни первых полицейских машин. Сначала одна, потом вторая, потом ещё. Сирены пока не выли в полный голос, но воздух уже знал, что сейчас начнётся. Терренс не обернулся. Просто сунул руки в карманы плаща и медленно пошёл вперёд, прочь от будки, прочь от камер, крови, Сената, своей службы и всей той страны, которой он когда-то пытался служить честно. За его спиной трубка всё ещё висела на проводе, чуть покачиваясь от ветра. А впереди была только дорога.

И неизвестность завтрашнего дня.

***

Она ещё долго стояла у открытого балкона с трубкой в руке, хотя связь уже давно оборвалась. Потом медленно положила её на рычаг. В комнате снова стало тихо. Не пусто, а именно, что тихо. Так тихо, будто весь мир за дверью отеля, за берегом, за линией горизонта вдруг решил оставить её одну с тем, что больше никто не мог разделить до конца. Кристин вернулась к кровати, села на край и посмотрела на конверт, лежавший рядом с новыми документами. Плотный, тяжёлый...чужой и её одновременно. Она взяла его не сразу. Несколько секунд просто смотрела, будто всё ещё могла отложить этот момент, если не коснётся бумаги. Но потом всё-таки протянула руку. Конверт оказался тёплым от комнаты и тяжёлым от того, что в нём было. Деньги. Его доля. Его последняя попытка позаботиться о ней уже после того, как сам он не сможет ни позвонить, ни прийти, ни сказать какую-нибудь глупость своим милым, но шутливым голосом. Кристин провела большим пальцем по краю бумаги. На конверте не было имени, потому что подпись уже давно стёрлась. Только едва заметная складка у угла, след пальцев и ощущение, будто его передали ей не из рук Авеля, а прямо из той жизни, которая ещё совсем недавно могла казаться возможной. Она поднялась, вышла на балкон и села в старое плетёное кресло. Море было серым. Не красивым открыткой, не солнечным, не обещающим новую жизнь. Просто большое, тяжёлое, пасмурное море под низким небом. Берег тянулся вдоль воды мокрой светлой полосой. Волны лениво накатывали на песок, разбивались, шипели и уходили назад, будто снова и снова пытались стереть чьи-то следы. Кристин держала конверт обеими руками, смотрела на воду... И вдруг поняла, что больше не может. Слёзы пошли тихо. Без рыдания, без судороги, почти спокойно. Просто потекли по лицу - тёплые, усталые и поздние. Потому что вокруг не было ни Терренса, ни Пирса, ни Уитмора, ни Карло, ни Чиккони, ни камер, ни протоколов, ни приказов. Только море, пасмурное небо, конверт с деньгами Феликса и невозможность сказать ему, что она всё получила.

Что она добралась и путь продолжается.

Что она попробует.

Что ей страшно.

Что она всё ещё ждёт его звонка.

      Что она скучает...

Кристин прижала конверт к груди и закрыла глаза. Ветер с моря тронул её волосы, белые шторы за спиной тихо шевельнулись в открытой двери, а где-то далеко волна снова разбилась о берег и ушла назад. Она сидела так долго, плакала уже беззвучно. И впервые за всё это время не пыталась остановиться. Перед ней было море.

Над морем - пасмурное небо.

А впереди - жизнь, которую ей оставил человек, так и не успевший пожить своей.