Право на слабость

Месяц спустя.

      Тренировки, бои, потери. Ещё один маленький отряд, с которым они пересеклись, полёг почти полностью — спасли только двоих, и тех отправили в госпиталь. Ещё одна миссия, где пришлось отступать, прятаться, выживать.       Отряд Арато держался. Го научился терпеть боль и не ныть. Он всё ещё боялся, но страх больше не парализовал — только заставлял быть осторожнее. Юри стала говорить чуть больше — иногда даже шутила. Ринко по-прежнему ругалась и лечила, но в её взгляде появилось что-то тёплое, когда она смотрела на них.       Арато изменился больше всех. Он всё так же шёл первым. Но теперь он не горел в каждом бою. Он учился чувствовать грань, за которой перегрев становится смертельным. Учился доверять своим. Учился беречь себя. Но внутри по-прежнему жила пустота. Та самая, что появилась после смерти Котаро.       Иногда по ночам он просыпался от собственного крика.       В ту ночь ему снова приснился Котаро.       Не живой — мёртвый. Стоял в белой пустоте и смотрел пустыми глазами.       — Ты обещал, — сказал он. — Ты говорил, что будешь первым. Что прикроешь. А я умер.       — Я не успел, — ответил Арато.       — Почему?       — Не знаю.       — Ты должен был успеть. Ты обещал.       Арато проснулся в холодном поту. Сел на койке, обхватил голову руками. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами всё ещё стояло лицо Котаро — не живое, а то, мёртвое, с остекленевшими глазами.       — Арато? — с нижней койки поднялся Го. — Ты чего?       — Ничего, — ответил Арато хрипло. — Спи.       — Не врёшь?       — Вру. Спи.       Го послушно лёг, но Арато знал, что он не спит. Го всегда просыпался, когда Арато кричал во сне.       Он вышел на улицу. Ночь была холодной, звёздной. Где-то далеко опять полыхало — война не останавливалась ни на минуту.       Арато сел на крыльцо, обхватил колени руками. Впервые за долгое время он позволил себе просто сидеть и ничего не делать. Не думать о тренировках. Не думать о боях. Не думать о смерти. Думать о Котаро.       О том, как тот улыбался. Как тараторил без остановки. Как смотрел на Арато с обожанием. Как доверял ему. Арато всхлипнул.       Один раз. Коротко. И замер, испугавшись сам себя.       — Плачешь? — раздалось сзади. Ринко. Стояла в дверях, курила.       — Нет, — ответил Арато.       — Врёшь, — она села рядом. — И правильно. Иногда надо плакать.       — Я не плачу.       — А я не слепая.       Она протянула ему флягу. — Вода. Не пьянствую на службе.       Арато взял, отпил.       — Знаешь, что самое страшное в моей работе? — спросила Ринко. — Не то, что люди умирают. А то, что к этому привыкаешь. Сначала плачешь над каждым. Потом просто вздыхаешь. Потом записываешь в журнал и идёшь дальше.       — Ты привыкла?       — Я — да. И я ненавижу себя за это. Она затянулась, выдохнула дым.       — А ты ещё не привык. Ты плачешь по ночам. Значит, живой. Не дай войне убить в тебе это.       — А если уже убила?       — Не убила. Иначе ты бы не сидел тут и не плакал.       Арато промолчал.       — Котаро был хорошим, — сказала Ринко. — Я таких много видела. Они всегда умирают первыми. Слишком добрые, слишком светлые. А мы, тёмные и циничные, выживаем. Несправедливо.       — Почему ты это говоришь?       — Чтобы ты знал: ты не один. Мы все тут с дырами внутри. Юри свою сестру потеряла. Го — брата. Шинъэй — три отряда. Я — шестнадцать человек. Мы все носим это внутри. И мы все ещё живы.       Она встала. — Иди спать. Завтра тяжёлый день.       Она ушла.       Арато остался сидеть. Смотрел на звёзды и думал о том, что сказала Ринко. «Мы все носим это внутри».       Тепло внутри шевельнулось.       Утром его вызвал Шинъэй.       — Есть разговор, — сказал он. — Личный.       Они отошли в сторону, подальше от остальных.       — Ты как? — спросил Шинъэй.       — Нормально.       — Ринко сказала, ты ночью плакал.       — Предательница.       — Она за тебя волнуется. Мы все волнуемся.       Арато промолчал.       — Слушай, — Шинъэй вздохнул. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Потерять того, кого обещал защищать... это хуже, чем получить нож в спину. Но ты должен держаться.       — Я держусь.       — Держишься — да. Но не живёшь. Ты как автомат: тренируешься, воюешь, ешь, спишь. А где ты сам?       Арато не знал, что ответить.       — У тебя есть право на слабость, — сказал Шинъэй. — Право горевать. Право злиться. Право плакать. Ты человек, а не машина. Не забывай об этом.       — Машины не плачут, — тихо сказал Арато.       — Вот именно. А ты плачешь. Значит, живой.       Шинъэй хлопнул его по плечу. — Держись. И если что — мы рядом.       Он ушёл.       Арато стоял и смотрел ему вслед. «Право на слабость».       Он никогда не думал, что у него есть такое право.       В тот день они не тренировались. Шинъэй объявил выходной — первый за долгие месяцы. Го удивился, Юри подняла бровь, Ринко усмехнулась. Но все были рады.       Го ушёл в лес — сказал, хочет побыть один. Юри села под дерево с книгой. Ринко развела костёр и грела воду для чая. Миюки и Такео больше не было, но их будто чувствовали рядом.       Арато сидел на крыльце и просто смотрел.       Смотрел, как Го уходит в лес. Как Юри перелистывает страницы. Как Ринко помешивает чай. Как ветер колышет траву. Как облака плывут по небу. Он не думал о войне. Не думал о смерти. Не думал о перегреве.       Просто смотрел. И внутри понемногу таяла пустота. Не исчезала — таяла. Уступала место чему-то другому. Тёплому, живому. Тому, что Ринко называла «человеком». Вечером они сидели у костра все вместе. Го вернулся из леса — принёс ягод. Юри отложила книгу. Ринко разлила чай. Шинъэй сидел чуть поодаль, но тоже с ними.       — Знаете, — сказал вдруг Го, — а я рад, что мы есть друг у друга.       — Почему? — спросила Юри.       — Потому что если б не вы, я бы давно сломался. Струсил бы в первом же бою и сбежал. А так... приходится быть храбрым. За вас.       — Глупости, — сказала Ринко. — Храбрость не бывает «за других». Она либо есть, либо нет.       — А если нет?       — Значит, учишься. У таких, как Арато.       Все посмотрели на Арато.       — Я не храбрый, — сказал он. — Я просто не умею отступать.       — Это и есть храбрость, — ответила Юри. — Когда не умеешь отступать, даже когда страшно.       Арато промолчал.       — Расскажи о Котаро, — попросил вдруг Го. — Какой он был?       Тишина. Все смотрели на Арато. Он помолчал. Потом заговорил:       — Он был... глупый. Всё время лез куда не надо. В первый же день на дерево залез и повис вниз головой. Орал, как будто его убивают.       Юри усмехнулась.       — А ещё он постоянно болтал. Без остановки. Вопросы задавал, на которые нет ответа. Верил, что мы все выживем.       Арато смотрел в огонь.       — Он был хорошим, — сказал он тихо. — Самым хорошим из нас.       Никто не ответил. Костер трещал, выбрасывая искры в небо.       — Я иногда вижу его во сне, — сказал Арато. — Он стоит и смотрит. Спрашивает, почему я не успел.       — А ты что отвечаешь? — спросила Ринко.       — Ничего. Просыпаюсь.       — В следующий раз скажи, что ты сделал всё, что мог. Потому что это правда.       Арато посмотрел на неё.       — Правда?       — Правда. Ты горел для него. Ты рвал каналы. Ты убил тех, кто его убил. Ты носишь его в себе. Что ещё ты мог сделать?       Арато не знал.

Но внутри стало чуть теплее.

      Ночью он снова увидел Котаро. Тот стоял на поляне, залитой лунным светом. Живой. Целый. Улыбался.       — Ты чего такой хмурый? — спросил он. — Я же говорил: мы отряд. Мы вместе.       — Ты умер, — сказал Арато.       — Ну и что? Я всё равно с вами. Слышал, что ты рассказывал у костра? Про то, как я на дерево залез?       — Слышал.       — И как я болтал без остановки?       — Слышал.       — Значит, помнишь. Значит, я жив.       Котаро подошёл ближе. Положил руку Арато на плечо. Рука была тёплая, настоящая.       — Ты не виноват, — сказал он. — Ты сделал всё, что мог. Ты первый. Ты прикрываешь. Ты не успел только потому, что не умеешь быть везде сразу. А никто не умеет.       — Я должен был.       — Ничего ты не должен. Кроме одного — жить. И помнить.       Котаро улыбнулся.       — Живи, Арато. За меня. За Миюки. За Такео. За всех, кто не вернулся. Живи и помни.       Он начал таять.       — Котаро! — крикнул Арато.       Но тот уже исчез.       Арато проснулся. За окном серел рассвет. Новый день. Новая война. Новые бои. Но внутри впервые за долгое время было тепло. Не то, звериное — своё, человеческое.       Он улыбнулся. Впервые за многие недели.       — Живи и помни, — сказал он вслух. — Хорошо. Буду.       Тепло внутри довольно заурчало. Но в этот раз — вместе с ним.       Утром Шинъэй построил их на плацу. — Сегодня начинаем новый этап тренировок, — сказал он. — Будем учиться работать в связке с другими отрядами. К нам направляют подкрепление.       — Кого? — спросил Го.       — Не кого, а двоих. Специалисты из других подразделений. Один из них... Он посмотрел на Арато.       — Твой знакомый. Хатаке Какаши. Арато поднял бровь.       — Гений? Тот мелкий с экзамена?       — Он самый. Теперь он тюнин и направлен к нам для усиления.       — Усиления? — усмехнулась Ринко. — Нас пятеро, включая Шинъэя. Нас не усилять надо — нас хоронить скоро.       — Не каркай, — оборвал Шинъэй. — Какаши — хороший боец. Будет полезен.       Арато молчал. Какаши, — думал он. — Интересно, изменился ли он?       Тепло внутри шевельнулось. Ему было любопытно.       — Когда ждать? — спросил Арато.       — Завтра к вечеру.       — Хорошо.       Арато посмотрел на горизонт. Там, где-то далеко, опять полыхало. Война продолжалась. Но теперь он знал: он не один. У него есть отряд. У него есть память о тех, кто ушёл. И у него есть право на слабость — чтобы оставаться человеком.       — Я первый, — сказал он тихо. — Вы за мной.       И пошёл тренироваться.       Какаши прибыл на закате. Арато заметил его ещё издалека — фигуру, движущуюся по дороге к лагерю с той особенной плавностью, которая бывает только у опытных шиноби. Несмотря на возраст.       За полтора года мальчишка с экзамена изменился. Вытянулся, стал чуть шире в плечах, но главное — изменились глаза. Раньше в них был холодный расчёт ребёнка, который слишком рано повзрослел. Теперь в них была пустота.       Арато знал этот взгляд. Такая пустота появлялась после потерь.       — Хатаке Какаши, — представился тот, подойдя к Шинъэю. Голос был ровным, без эмоций. — Тюнин. Направлен для усиления подразделения.       — Знаю, — Шинъэй кивнул. — Слышал о тебе. Гений.       — Я просто выполняю свою работу.       — Здесь все её выполняют. Добро пожаловать в прорыв.       Какаши оглядел лагерь. Взгляд скользнул по Го, который с любопытством разглядывал знаменитость, по Юри, безучастно сидящей под деревом, по Ринко, которая курила, облокотившись на стену барака. И остановился на Арато.       — Мы встречались, — сказал Какаши. — На экзамене.       — Помню, — ответил Арато. — Ты говорил, что меня убьют на второй миссии.       — Я ошибся, — Какаши сказал это без тени смущения. — Ты жив. Значит, я был неправ.       — Бывает.       Они смотрели друг на друга. Два мира: один — холодный расчёт, второй — тёплая, обожжённая войной человечность.       — Размещайся, — сказал Шинъэй, нарушая затянувшуюся паузу. — Завтра в пять утра тренировка. Не опаздывать. Он ушёл.       Какаши остался стоять, глядя на Арато.       — Где моё место?       — В бараке. Любая свободная койка. Кроме верхней слева — это моя.       — Понял.       Какаши двинулся к бараку, но на полпути остановился.       — Арато.       — Что?       — Ты изменился.       — Война меняет.       — Знаю.       Он вошёл в барак.       Арато смотрел ему вслед. Тепло внутри шевельнулось — странное, оценивающее.       «Интересный», — будто сказало оно. «Заткнись», — мысленно ответил Арато. Вечером они сидели у костра. Какаши устроился чуть поодаль, не вмешиваясь в разговор, но и не уходя. Он читал свою книгу — всё ту же, что и полтора года назад. Или другую, но такую же.       — Он всегда молчит? — спросил Го шёпотом у Арато.       — Всегда, — ответил тот. — Ещё на экзамене такой был.       — Странный.       — Не странный. Раненый.       Го не понял, но переспрашивать не стал.       Ринко, как обычно, курила и смотрела на новенькую звезду, появившуюся в их тесном мирке.       — Слышала о нём, — сказала она негромко. — Папаша его знаменитый был. Белый Клык. Потом опозорился и себя убил.       — Я знаю, — ответил Арато. — Говорят, он после этого замкнулся. Совсем. На миссиях работает как машина. Никаких эмоций. Идеальный шиноби.       — Идеальных не бывает.       — Бывает. Таких, как он, называют идеальными. Пока они не сломаются. Ринко затянулась, выдохнула дым. — А сломаются они всегда. Вопрос только когда.       Арато посмотрел на Какаши. Тот сидел, уткнувшись в книгу, но Арато видел: он слушает. Каждое слово. Просто не подаёт вида.       «Интересный», — снова шевельнулось тепло.       «Я сказал — заткнись», — ответил Арато.       Но в этот раз приказание прозвучало не так уверенно.       Утром Шинъэй устроил показательную тренировку.       — Какаши, покажешь, на что способен, — сказал он. — Спарринг с Арато. В полную силу.       Какаши кивнул, отложил книгу. Вышел на середину поляны.       Арато встал напротив.       Они смотрели друг на друга. Разница в возрасте — три года — ничего не значила. Какаши был быстрее, техничнее, опытнее как аналитик. Арато был сильнее, выносливее, и внутри него спал зверь.       — Начали, — скомандовал Шинъэй.       Какаши исчез. Арато даже не успел моргнуть — удар пришёлся со спины. Он едва успел развернуться, принять его на предплечье. Второй удар — сбоку. Третий — сверху.       Какаши двигался как молния. Быстрее, чем любой враг, с которым Арато сталкивался. Техники сыпались одна за другой — клоны, иллюзии, удары. Арато держался. Он принимал удары, уворачивался, контратаковал. Но Какаши был везде и нигде одновременно.       — Хватит! — крикнул Шинъэй через пять минут.       Оба замерли. Арато тяжело дышал. На руке наливался синяк. Какаши стоял ровно, даже не запыхавшись.       — Неплохо, — сказал Шинъэй. — Арато — держишь удар лучше всех, кого я видел. Какаши — скорость запредельная. Вместе будете друг друга дополнять.       — Мы не вместе, — сказал Какаши. — Я работаю один.       — Теперь работаешь в отряде. Привыкай.       Какаши промолчал, но по глазам было видно — не согласен. Арато подошёл к нему.       — Больно бьёшь, — сказал он.       — Ты хорошо держишь удар.       — Спасибо.       Какаши посмотрел на него. Впервые за всё время в глазах мелькнуло что-то живое — удивление.       — Ты не злишься?       — За что?       — Что я тебя сделал.       — Это тренировка. Ты делал свою работу. Я делал свою.       Какаши помолчал. — Ты странный, — сказал он наконец.       — Говорили уже.       Арато улыбнулся — впервые за долгое время прилюдно. Какаши смотрел на эту улыбку и не понимал, как можно улыбаться после того, как тебя только что избили.       — Идём, — сказал Арато. — Ринко чай заварила. Будешь?       — Я... не пью чай.       — Будешь, — Арато хлопнул его по плечу. — У нас в отряде все пьют. Это правило.       — Какое правило?       — Негласное. Добро пожаловать в прорыв.       Какаши пошёл за ним. Впервые за долгое время ему было... любопытно.       Вечером они снова сидели у костра. На этот раз Какаши сидел чуть ближе — не в кругу, но и не в стороне. Го подсунул ему кружку с чаем. Какаши взял, но пить не стал — просто держал в руках, грея ладони.       — Расскажи о себе, — попросил Го. — Ты правда гений? Всех своих ровесников обогнал?       — Я просто тренировался больше других, — ответил Какаши.       — А почему ты в маске?       — Потому что.       — А что там?       — Тайна.       — А правда, что твой отец...       — Го, — оборвал Арато. — Хватит.       Го замолчал, поняв, что ляпнул лишнее.       Какаши сидел с непроницаемым лицом. Но Арато заметил: пальцы, сжимающие кружку, чуть побелели.       — Не обращай внимания, — сказал он. — Он просто любопытный.       — Я знаю, — ответил Какаши. — Все любопытные. Все хотят знать, каково это — быть сыном предателя.       — Твой отец не был предателем, — сказал Арато.       Какаши резко повернул голову. — Что?       — Я слышал эту историю. Он спас товарищей вместо выполнения миссии. Для меня это не предательство.       — Для деревни — да.       — А для меня — нет.       Какаши смотрел на него долгим взглядом. Внутри боролись холод и что-то другое, тёплое, что он старательно душил в себе годами.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказал он наконец.       — Знаю. Я тоже терял тех, за кого отвечал.       Арато посмотрел в огонь. — Я обещал одному парню, что прикрою. Он погиб у меня на глазах. Я не успел.       Какаши молчал. — И что ты сделал? — спросил он тихо.       — Сначала хотел умереть. Потом хотел убивать всех подряд. Потом научился жить с этим.       — Как?       — Понял, что он жив, пока я его помню.       Костер трещал. Тишина повисла в воздухе.       — Я не помню своего отца, — сказал вдруг Какаши. — Точнее, помню, но... не так. Я помню его спину. Он всегда уходил первым. А потом его не стало.       — У меня тоже родители погибли, — ответил Арато. — Когда мне было пять.       — И ты помнишь их?       — Пытаюсь. С каждым годом всё труднее.       Какаши кивнул. Они сидели и молчали. Два сироты, которых война выковала в оружие. Один — холодный, как лёд. Второй — тёплый, но обожжённый до углей.       — Знаешь, — сказал Какаши, — я думал, ты умрёшь быстро. На экзамене ты показался мне слишком... прямым.       — Я и есть прямой.       — Да. Но ты жив. И отряд твой жив. Значит, в этой прямоте что-то есть.       — Есть. Они, — Арато кивнул на остальных. — Ради них я и живу.       Какаши посмотрел на Го, который уже клевал носом у костра. На Юри, которая сидела, прислонившись к дереву, и смотрела в небо. На Ринко, которая курила и улыбалась чему-то своему.       — Ты их любишь, — сказал он. Это был не вопрос.       — Да.       — Это опасно. Их могут убить.       — Могут. Но пока я жив — не дам.       Какаши покачал головой. — Я не понимаю. Эмоции мешают. Они затуманивают рассудок. Мой отец... он умер из-за эмоций.       — Твой отец умер, потому что не смог жить с тем, что сделал. Это разные вещи.       Какаши хотел возразить, но не нашёл слов.       — Ладно, — сказал Арато, поднимаясь. — Завтра тяжёлый день. Иди спать.       Он протянул руку.       Какаши посмотрел на неё. Потом медленно пожал.       Рука у Арато была тёплая, мозолистая, живая.       — Добро пожаловать в отряд, — сказал Арато.       Какаши кивнул. Впервые за долгое время ему показалось, что он не один.       Ночью Арато снова проснулся от крика.       Но кричал не он — кричал Какаши. Арато вскочил, подбежал. Какаши метался на койке, сжимая простыню, что-то бормоча.       — Нет... отец... не надо...       Арато схватил его за плечи, встряхнул.       — Какаши! Проснись! Тот открыл глаза. В них плескался ужас.       — Ты... — выдохнул он. — Что...       — Кошмар, — сказал Арато. — Бывает.       Какаши сел, обхватил голову руками. Он дрожал.       — Я... я не должен... не должен был...       — Всем снятся кошмары, — Арато сел рядом. — Даже гениям.       — Я не гений. Я просто... пытаюсь...       — Знаю. Ты пытаешься не чувствовать. Не получается?       Какаши покачал головой. — Не получается.       Арато помолчал. — Знаешь, что мне помогло?       — Что?       — Котаро. Тот парень, про которого я говорил. Он мне приснился. Сказал, что я должен жить. За него. За всех, кто не вернулся.       Он посмотрел на Какаши. — Может, твой отец тоже хочет, чтобы ты жил. А не просто существовал.       Какаши поднял голову. Глаза были красными — то ли от недосыпа, то ли от слёз.       — Я не знаю, как, — прошептал он. — Я забыл, как это — жить.       — Научишься. У нас в отряде это быстро.       Арато хлопнул его по плечу. — Спи. Завтра тренировка. И не смей опаздывать.       Он вернулся на свою койку.       Какаши смотрел ему вслед и чувствовал что-то странное. То самое тепло, которое он старательно душил в себе годами.

Оно не уходило.

      Утром Какаши вышел на тренировку первым.       Арато удивился, увидев его уже разминающимся на поляне.       — Рано встал, — сказал он.       — Не спалось.       — Бывает.       Они встали в спарринг. На этот раз Какаши не атаковал сразу. Он смотрел, изучал, ждал. Арато тоже не спешил.       — Ты изменился, — сказал Арато.       — Ты тоже.       — В лучшую сторону?       Какаши подумал. — Не знаю. Но в другую.       Они улыбнулись друг другу. Первый раз — оба.       Шинъэй, наблюдавший со стороны, довольно кивнул. — Работаем! — крикнул он.

И они начали.