Часть 1. Кролик в стальных джунглях

ГЛАВА 1. КРОЛИК В СТАЛЬНЫХ ДЖУНГЛЯХ Дождь в Нью-Йорке — дерьмо редкостное. Не тот чистый, кинематографичный, после которого город блестит, а мокрый, грязный, перемешанный с выхлопами и уличной пылью. Он затекает за шиворот, даже если ты в коже с ног до головы, и оставляет на всём липкий налёт безнадёги. Ты въезжаешь в этот район только по одной причине: здесь не задают вопросов. Бар под мостом — последний оплот цивилизации перед тем, как город окончательно сдаётся порту и заброшенным складам. Снаружи — облезлая неоновая вывеска, которая моргает буквой «R» уже лет пять. Внутри — время остановилось где-то в семидесятых и благополучно там сдохло. Дубовая стойка, отполированная миллионом локтей, медная столешница. В углу — музыкальный автомат, который играет, что хочет, – плевать он хотел на твои запросы. Сейчас оттуда хрипит старый Дилан — про то, как времена меняются. Смешно. Ты садишься на высокий стул у стойки, ставишь шлем рядом. Спина чует каждый взгляд в зале — привычка, въевшаяся в позвоночник. Бармен, мужчина с лицом человека, видевшего слишком много, чтобы удивляться, молча кивает и ставит перед тобой стакан воды. Лёд, долька лимона. Он знает — ты за рулём. И ты не та, кого стоит учить жизни. Он молчит. За это ты его и уважаешь. В зале человек пять. Двое в углу о чём-то спорят тихо, почти не разжимая зубов. Один дремлет над кружкой пива. И — мужчина в дальнем углу. Ты его замечаешь сразу. Не потому, что он яркий. Наоборот. Он слишком хорошо вписывается в этот интерьер. Потёртый чёрный плащ, небрежная борода, стакан виски в руке, который он почти не подносит к губам. Смотрит в никуда. Но ты чувствуешь — сканирует. Так же, как ты. Профессиональная привычка. На секунду ваши взгляды встречаются. Ты не отводишь первой — это не в твоих правилах. Он тоже не отводит. Просто смотрит. Оценивает. Потом возвращается к своему стакану. В этом взгляде не было ничего. Ни угрозы, ни интереса. Просто фиксация: «Я тебя вижу». И твой внутренний сканер отвечает: «Я тоже». Ты внутренне улыбаешься: «классный», вытряхиваешь эту мысль из головы и одним глотком допиваешь воду. Кидаешь на стойку пару купюр — больше, чем надо, но здесь это язык вежливости. Бармен кивает. Ты забираешь шлем и выходишь под дождь. Воздух снаружи — жидкий асфальт. Дождь лупит так, что кажется, будто город плачет. Или тонет. Хрен разберёшь. Умирающий фонарь кашляет светом на вход. Билборд напротив сияет продающим оскалом супера – зубная паста. Ты даже не смотришь — привыкла. Они везде. Твой байк стоит под тусклым фонарём. Не новый, но ухоженный, как любимый конь. Ты проверяешь замок зажигания автоматически, уже тянешься за шлемом, когда слышишь шаги. Двое. Выходят из-за мусорных баков. Идут не спеша, вразвалочку, уверенные в себе настолько, что даже руки в карманах. Ты выпрямляешься. Не суетишься. Просто смотришь. — Банни, — говорит тот, что слева. У него щербатая улыбка и нож, который он уже достал. Для острастки. — Должок за тобой. — Это не ко мне, — голос ровный, как асфальт под ногами. — Я своё откатала. Ваш парень получил груз. Расписался. — Расписки не в счёт, когда клиент недоволен. Тот, что справа, делает шаг ближе. У него нож покрупнее и глазки помутнее. На химии, наверное. Ненадёжный элемент. — Разбирайтесь со своим клиентом. Я здесь ни при чём. — Клиент сказал — с тебя спросить. Мы спрашиваем. Ты оцениваешь дистанцию. Двое. Ножи. Узкий переулок. Твой байк за спиной — отступать некуда. Ты уже переносишь вес на левую ногу, готовясь бить первой — так, как умеешь, как учили... Когда слышишь: — Парни, вы в курсе, что под этим мостом камер нет? Совсем? Голос идёт из темноты. Низкий, хриплый, с лондонским налётом, который въелся в интонации намертво. Щербатый оборачивается. Тот, что с мутными глазами, чуть отступает — рефлекс. Из темноты выходит Он. Тот самый из бара. Плащ нараспашку, руки в карманах, походка — как у человека, которому некуда спешить, потому что всё, что должно случиться, уже случилось. — А если без камер, — продолжает он так же ровно, будто лекцию читает, — значит, и свидетелей нет. А если свидетелей нет, то и разбираться потом не с кем. Вы математику в школе учили? Щербатый делает шаг к нему, нож наготове: — Вали отсюда, дядя, не твоего ума дело. — Дело, — он даже не сбавляет шага. — Понимаешь, я как раз ищу, куда бы деть вечернюю злость. А вы двое — прямо как заказ. Дальше всё происходит быстро. Щербатый замахивается — и через секунду уже стоит на коленях, держась за вывернутую кисть и тихо скуля. Мутный пытается ударить — и встречает головой стену мусорного бака. Звук глухой, мокрый. Он оседает. Мужчина из бара вытирает руки о плащ, будто испачкался, и поворачивается к тебе. — Живая? — Живая, — ты даже не моргнула. — Но я бы справилась. Уголок его рта дёргается. Усмешка. — Не сомневаюсь. Просто… — он кивает через дорогу, туда, где под мостом стоит большой чёрный джип с тонированными стёклами. Ты замечаешь его только сейчас. Машина трогается и медленно уезжает в ночь. — …эти двое — не главная твоя проблема. Тот джип стоял там ещё до того, как ты приехала. И уехал ровно в тот момент, когда я вышел. Так что либо за мной следят, либо за тобой. Оба варианта хреновые. Ты смотришь на него. Дождь стекает по его лицу, но он не щурится, не морщится — будто не замечает. — Спасибо, — говоришь ты. С вызовом. Чтобы он знал: ты не в долгу. Просто по-человечески. Он кивает. Один раз. Резко. — Бывай. И уходит. В ту же темноту, из которой появился. Плащ исчезает в дождевой завесе, и через секунду ты уже не уверена, был ли он вообще. На асфальте остаётся тлеющий окурок. Он даже не докурил — выбросил, чтобы руки были свободны. Ты забираешься на байк. Заводишь. Рёв мотора разрезает тишину переулка. Уезжая, ловишь себя на том, что запомнила его лицо. Не как угрозу. Как зарубку на память. В этом городе помощь просто так не приходит. Через два дня ты снова в том же районе. Не потому, что ждёшь его. Просто маршрут. Заезжаешь в бар — промокшая, злая, готовая убивать после неудачного заказа. Бармен, увидев тебя, молча ставит воду с лимоном и, не глядя в глаза, пододвигает сложенную вчетверо бумажку. — Тот мужик, — говорит он негромко, кивая в угол, где он сидел. — Он здесь лет десять появляется. Типа, свой. Просил передать, если спросишь. Ты смотришь на бумажку – имя и номер телефона. Потом на бармена вопросительно. — Сказал: «Если спросит — отдай. Если нет — выброси». Знаю, ты не спросишь. Прячешь листок в карман куртки. Внутри что-то ёкает. Давишь это сразу, не анализируя. — Спасибо. Бармен кивает. Отворачивается к стаканам. Разговор окончен. Ты звонишь через три дня. Сидишь на байке у Гудзона. Ночь. Вода чёрная, маслянистая, течёт медленно, как будто тоже устала. Плещется где-то внизу, но звук почти не слышен за гулом города на той стороне. Телефон в руке. На экране — номер. Десять цифр, которые ты перевела с бумажки в память телефона. Пальцы нажимают вызов раньше, чем мозг успевает придумать отговорку. Гудок. Второй. — Слушаю. Голос низкий, хриплый, с лондонской растяжкой кокни, которая въелась в интонации намертво. — Привет. Бутчер? – голос ровный, будто ты каждый день звонишь незнакомым мужикам. — Ты помог мне в баре. Байк, двое с ножами, чёрный джип. Звоню узнать, кому должна. Пауза. Короткая. Он не сразу отвечает — видимо, переключается в голове на эту тему. — Откуда номер? Вопрос в лоб. Без реверансов. — Бармен мог дать. Ты почти видишь, как он там усмехается. Не слышно, но чувствуется: — Или спросила? — Или спросила… — тянешь, и в голосе проскальзывает усмешка. Признаёшь: да, раскрыли. Он хмыкает. Коротко, хрипло, но по-настоящему. — Значит, должна, — говорит он, пробуя слово на вкус. — Ладно. Считай, что мы квиты. — Мы даже не начинали. — Вот именно. Ты смотришь на реку. Внутри что-то тёплое шевелится — но ты тут же это давишь. Не время. Не место. Не тот мужчина. — Бутчер. Можно вопрос? — Валяй. — Тогда, у байка… ты специально там оказался? Или совпадение? Пауза. Ты слышишь, как он выдыхает — длинно, будто собирается с мыслями. — А если скажу, что специально? — Скажу, что у тебя либо проблемы с головой, либо со свободным временем. — А если совпадение? — Тогда ты не самый везучий сукин сын. Он смеётся. Коротко, но искренне. Ты впервые слышишь его смех — и понимаешь, что хочет услышать ещё. — А третий вариант? — спрашивает он. — А что — третий? — Познакомиться может, блять, хотел. — В голосе появляется ленивая, опасная усмешка. — Кстати, раз уж зашёл разговор… тебя как зовут? Ты улыбаешься в темноту. Самой себе. И позволяешь этой улыбке быть. — Банни. — Банни. — Он пробует слово на вкус, будто виски. — Серьёзно? Типа «зайка»? — Типа так меня назвали родители. И если ты сейчас пошутишь про длинные уши или про то, что зайцы только траву жрут, я повешу трубку. — А про то, что они быстро размножаются? — Бутчер. — Понял, — В голосе улыбка. Невидимая, но слышимая. — Банни. Ладно, запомнил. Пауза. Короткая. Тёплая. — А если я тоже хотела пошутить? — смеёшься. — О чём? — Про мясника. Фамилия твоя вообще обязывает. Он фыркает. Не ожидал. — И как бы ты пошутила? — Не скажу. Вдруг пригодится. — Охренеть. — Он снова смеётся — и в этом смехе уже нет настороженности. — Ладно, Банни. Уговорила. Пока никаких шуток про мясо. — Договорились. Тишина. Та, которую не хочется нарушать. — Бутчер, — говоришь наконец. — М? — Спасибо. За то, что вмешался. Правда. — Не за что. Ты киваешь, хотя он не видит: — Бывай. — Бывай, Банни. Ты отключаешься. Смотришь на телефон. На реку. На огни города на той стороне. Теперь в них есть кто-то, кому можно позвонить.