По дороге в легенду

      Смурная осень сменяет затяжное, знойное лето, окутывая мир огнем лиственного золота и закатного багрянца. Она приносит с собой шелест перьев, мутно-белую сладость тяжелых, наливных яблок, приятную горечь рябины и россыпь угля, проросшего дикими цветами пламени. Но совсем скоро уходит и она — чересчур быстро на вкус Трандуила.       С усталостью он замечает, что дни в последнее время становятся все короче, а века проходят мимо непозволительно скоро. Мир меняется — так все говорят. До сих пор он считал себя выше «всех», и мнение большинства ни во что не ставил, предпочитая в первую очередь составить свое собственное. Но не в этот раз. Повзрослел, быть может, или, — как там это называют? — постарел. Или сам изменился, слишком глубоко и быстро, чтобы заметить.       Время ускоряется, на бег переходит — это раздражает. Эльфы никуда не торопятся и никогда не спешат — когда впереди без малого вечность, в том и смысла нет. Трандуил наблюдает, в угоду своим привычкам оставаясь в стороне и не вмешиваясь без нужды. Года текут раскаленным песком сквозь пальцы, обжигая кожу и оставляя на ней незримые борозды. Но он может закрыть на то глаза — не впервой.       Может ли? Нет, теперь — нет. Он не один, давно уж — нет. Леголас цену времени не понимает, как и все дети — спешит, спешит, отчего-то так сильно торопясь вырасти. Сыну год кажется веком, а столетие — долгим сроком. Он юн, с возрастом это проходит — Трандуил и сам, помнится, был таким. А быть может, Леголас просто другой.       Рядом с ним время будто бы и само замедляется, — Трандуил замечает это словно случайно и досадливо морщится, не сумев понять причины того. Сын еще так непозволительно юн и наивен, что смешно становится. Леголас все торопится невесть куда, будто опоздать боится, пусть делать то стоило бы его отцу.       У Трандуила времени все меньше — он чувствует это, как чувствует правду в том, что мир все же изменился. Эльфы живут долго, томительно долго, но когда-нибудь и их время придет — одна из тех вещей, о которой все знают, но никто не говорит вслух. Трандуил не жалеет — жизнь у него была хорошая.       Под звездами теперь сверкают незнакомые города, и земля вся истерзана новыми, такими чужими дорогами. Этот мир больше не похож на тот, что он любил.       Он идет через осень, с циничной усмешкой проскальзывает тенью сквозь зиму, и чуть замедляется, любуясь мягкими, струящимися иллюзиями весны. Лето приходит с последними лучами солнца, огромным черным шаром зависшего у извечно далекого горизонта. Дорога его тянется целую вечность и, быть может, даже чуть дольше — это не так важно. Но Леголаса ему не догнать — сын торопится невесть зачем да отмахивается на попытки Трандуила рассказать то немногое, что он об этом странном, сложном мире знает.       Трандуил хмурится, губы поджимает, но отчего-то не оставляет упрямых попыток его нагнать, меняя месяца на лиги. Бесконечные лестницы и дороги, что никак не могут не встретиться, все рябят пред глазами, уводя его в незримую даль, по ту сторону черного солнца. Он идет и сквозь лето по горячим ступеням, ощущая, как груз каждого шага давит на плечи, прижимая к земле все ниже. Это его путь к концу.       Трандуил меняет дни на расстояния, уже желая лишь об одном: успеть рассказать. Но сын не слышит иль слышать не желает; ему интереснее новые звезды разглядеть да поднявшиеся из недр земли города познать, нежели слушать о том, каким мир видится отцу. Трандуил хочет верить в то, что об устройстве этой вселенной он знает хотя бы отчасти, стараясь не думать о том, что сыну те знания нужны не больше прошлогоднего снега.       Времени у него так мало, а каждый шаг лишь приближает падение в темную бездну. Трандуил думает, что ему необходимо сказать сыну то, что до сих пор никогда не произносил, считая подобное чувство сущей слабостью, но времени все меньше, а Леголас все дальше. Он уже не вернется — дитя выросло, но не повзрослело.       По дороге в золотые отблески легенды, с другой стороны затменного солнца поднимаются незнакомые вовсе города да истории, сбивая его с толку. А Леголас вдруг замирает, оборачиваясь.       В его глазах черным золотом отливает закатное солнце отцовской жизни, и Трандуил думает, что ему быть может так необходимо сказать, что времени чересчур мало. Ему многое следует сказать, передать и объяснить, многому научить... Но все это внезапно становится ничтожно глупым и пустым.       — Я тебя люблю, — насмешливо усмехается Трандуил, произнося, быть может, самые тяжелые слова в своей жизни. И единственные важные.