Глава 36

18 июня 2023. 18:25. Астана

      Астана встретила не просто жарой, а нещадным ударом в лицо, словно на него подули раскаленным феном на высокой мощности. Стоило Яне сделать шаг из автоматических дверей аэропорта, как воздух, пропитанный пылью и зноем, мгновенно вытеснил остатки прохлады терминала. Город казался запертым в каменной печи, где небо было выжжено до белизны, а асфальт под ногами плавился, источая тяжёлый, тягучий запах битума.       Она замерла на несколько секунд, чувствуя, как влага моментально испаряется с кожи, а дыхание становится поверхностным и частым. После влажного, переменчивого Нью-Йорка, где даже воздух казался заряженным электричеством и спешкой, Астана давила своей неподвижностью. Здесь всё замерло в этом мареве: машины, движущиеся вдали по трассе, казались миражами, а само солнце, казалось, висело прямо над головой, не давая ни единого шанса на тень.       Яна поправила тяжёлый ремень сумки и ручку чемодана, чувствуя, как под футболкой моментально проступил пот. В ушах всё ещё гудел оставшийся позади Нью-Йорк — шум метро, голоса команды, нервный ритм Прокофьева, — но здесь, в этой степной тишине, прогретой до предела, всё это вдруг стало казаться чем-то нереальным, словно приснившимся сном.       Она вызвала такси, глядя на экран телефона, на котором высвечивалась температура: плюс тридцать четыре. Цифра выглядела издевательски. Где-то там, на другом полушарии, Илья сейчас, наверное, уже засыпал в Фэрфаксе или просто пытался прийти в себя после изнурительных шоу. Эта мысль кольнула привычной остротой, но здесь, в этом раскаленном пространстве, она ощущалась иначе — не как острая боль, а как далекое эхо. Она была дома. В этой предсказуемой жаре, где не было ни ледового блеска, ни света софитов, ни того бешеного адреналина, который заставлял их держаться друг за друга.       Яна выдохнула, чувствуя, как внутри, несмотря на внешнее пекло, разливается странное, почти холодное спокойствие. Нью-Йорк и Ирвайн остались там, за тысячи километров. Здесь была только она, этот сумасшедший зной и пустота, которую предстояло чем-то заполнить.       Такси подъехало через пару минут. Она села на заднее сиденье, с наслаждением подставив лицо под струю кондиционера, и закрыла глаза. Машина тронулась, и за окном поплыли знакомые до боли пейзажи: высотки, торговые центры, бесконечные рекламные щиты. В Астане ничего не изменилось. Те же пробки, тот же зной, то же недостроенное ЛРТ, которое стояло уже который год. Но Яне это почему-то не раздражало, а наоборот — успокаивало.       Телефон в кармане тихонько пиликнул. Она достала его и увидела сообщение. Илюша Ты долетела? Уже в Астане?       Она задержала взгляд на строке отправителя, и мысли привычно вернулись к событиям последних дней. Перед отлетом, в суматохе сборов, на глаза снова попалась та самая красная ниточка Ильи, а точнее, её обрывки, которые он так и не выкинул — у него просто не поднялась рука, — но этот момент так и повис в воздухе какой-то тяжелой паузой. Казалось, один неосторожный вопрос мог превратить случайный разрыв в какой-то символичный надлом их отношений. Но они оба будто сговорились: Илья тогда просто молча подхватил её чемодан, а Яна лишь поплотнее закрыла свою сумку и повесила на замок маленький железный конек, с пропажей которого Роман Скорняков уже давно смирился. Они решили не давать этой мелочи власти над собой, не превращать обычную нитку в повод для разговоров, которые только вымотали бы их обоих. Просто оставили всё как есть, решив, что для них сейчас куда важнее чувствовать друг друга на расстоянии, чем анализировать случайные неурядицы, которые по большому счету ничего не значат в масштабах того, что у них было.       Или они просто хотели так думать.       Потом её пальцы сами собой набрали ответ: 

Да, только в такси села. Жарко пиздец. Как ты?

Илюша: Нормально, но уже скучаю. Не сдохни там без меня. Я тоже постараюсь.        Она усмехнулась, убирая телефон обратно в карман. Через пару секунд он снова пиликнул. Илья прислал смайлик с обнимающимся человечком. Это было так глупо и так по-малинински, что Яна снова улыбнулась, уже не пряча улыбку.       Такси свернуло в её двор, проехало мимо детской площадки и знакомых скамеек, на которых она курила почти год назад после каждой тренировки, пытаясь унять нервы. На лице снова расплылась мягкая улыбка, и она, расплатившись, вышла из таки, взяла свои чемодан и сумку и зашла в подъезд, который окутал её спасительной прохладой и знакомым ароматом домашней выпечки из квартир соседей. Она поднялась на свой этаж, достала ключи и вошла внутрь.       Дома было совсем тихо, будто все звуки выкрутили на минимум. Из кухни доносился лишь знакомый запах маминой еды, от которого у Яны на мгновение перехватило дыхание. — Мам, я приехала! — негромко окликнула она, избавляясь от кроссовок и стряхивая с плеч усталость.        Из кухни показалась мама — в цветастом фартуке, с деревянной ложкой в руках. Она замерла на секунду, оглядывая дочь с ног до головы, и в её глазах мелькнуло такое неподдельное облегчение, что Яна почувствовала себя почти виноватой за свое долгое отсутствие. Мама шагнула вперед, раскрывая объятия, и сжала её так крепко, что Яна на секунду перестала дышать. — Приехала, наконец-то, — прошептала мама, поглаживая её по волосам. — худая совсем, господи, одни глаза остались. Ну-ка, бегом за стол, я сейчас всё наложу. — Мам, дай хотя бы сумку убрать, — попробовала отшутиться Яна, но её мягко, но уверенно подтолкнули в сторону кухни.       Через минуту она уже сидела на своем месте, глядя, как перед ней материализуется тарелка с нарезанным хлебом и большая, ледяная тарелка окрошки. Она взяла ложку, отправила первую порцию в рот, и этот идеальный вкус накрыл её с головой. Она прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое. — Мам, я в этой Америке чуть с голоду не сдохла, — призналась она, с удовольствием зачерпывая новую порцию. — думала, гастрит заработаю. Из нормальной еды была только переваренная паста Ильи и то, что дядя Рома готовил.       Мама уселась напротив, положила локти на стол и внимательно наблюдала за дочерью. — А ты что? Неужели ничего не готовила? — она выгнула бровь, глядя на Яну с иронией. — Мам, ну ты серьезно? — Яна тихо рассмеялась, глядя в окно, где солнце уже клонилось к закату. — Я максимум могу чайник поставить и хлеб порезать. Илья, кстати, как-то сказал, что я в этом мастер, так что прогресс налицо. — Ну, хоть что-то, — мама довольно улыбнулась, потянувшись за кружкой. — главное, что живая.       Яна доела, с наслаждением отодвинула пустую тарелку и обхватила ладонями горячую кружку чая, чувствуя приятное тепло, расползающееся по пальцам. Она оглядела кухню, привыкая к тишине, и вдруг поняла, кого-то не хватает. — Илюха где торчит? — Яна обвела взглядом кухню, словно ожидая увидеть брата, привычно уткнувшегося в телефон где-то в углу.       Мама, разливая чай, кивнула на окно, за которым уже сгущались сумерки. — Забыла? У него же сегодня матч ответственный, уехали с командой на выезд в Талдыкорган, с «Жетысу» играют. Звонил вчера, сказал, что настрой у них боевой, как никогда, но там связи почти нет. Говорит горы, мол, или вышка не ловит.       Яна тяжело вздохнула, даже не удержавшись от короткого, но очень выразительного смешка. — Пиздит, — коротко и емко резюмировала она.       Раздался характерный хлопок — мама, не раздумывая, отвесила ей легкий, но ощутимый шлепок кухонным полотенцем по плечу. — Яна! Ты слова выбирай, когда со мной разговариваешь, ты не в своей Америке, — Лена притворно нахмурилась, хотя в уголках её глаз прыгали смешинки. — что за выражения? Отвыкай от этого, приехала домой —веди себя прилично.       Яна по инерции потерла плечо, едва сдерживая улыбку. — Ну мам, какой там нет связи? — отмахнулась она, игнорируя наказание. — У него телефон даже под водой ловит, когда он в игры свои рубится или видосики на свой фан-аккаунт заливает. Это он просто заранее отключается, чтобы никто его не пилил, почему они опять сыграли вничью или проиграли. Знаю я этого гнома.       Она перевела взгляд на телефон, лежащий экраном вверх. Новое уведомление от Ильи: «Ты дома? Мать не сильно закормила?»       Яна невольно хмыкнула, чувствуя, как этот вопрос, такой простой и даже немного наивный, окончательно заземляет её. — Ты отдохни, — мама бережно забрала у неё пустую кружку. — Иди в свою комнату. А Илюха… он как вернется, сам ворвется, даже не сомневайся. Сразу начнет требовать отчет от тебя.       Яна встала, чувствуя приятную тяжесть в теле от сытости и тепла. Она направилась в коридор, по пути подхватив телефон. Сил на длинные ответы не было, поэтому она просто отправила Илье короткое: «Всё хорошо. Отдыхаю. А ты давай там, тренируйся, не перетруждайся».       Она нажала кнопку блокировки и, не дожидаясь ответа, вошла в свою комнату. Тишина родной квартиры была лучшим лекарством, которое она могла себе представить после недель бесконечного шума ледовых арен и нервных ожиданий.       Яна сняла уличную одежду и натянула мягкую хлопковую пижаму, в которой сразу стало как-то совсем по-домашнему уютно. Плюхнувшись лицом в подушку, она с наслаждением потянулась, чувствуя, как затекшие от перелета мышцы наконец-то расслабляются.       Тишина комнаты действовала умиротворяюще, но внезапно звякнул телефон — экран капризно мигнул, напоминая о незавершенных делах. Яна перевернулась на спину, глядя на потолок, и вдруг вспомнила, что так и не набрала Тимуру. Обещала же набрать ему, как только доберется до дома.       Она лениво потянулась за гаджетом, разблокировала его и вместо текстового сообщения сразу нажала на вызов. Экран моргнул, и в динамике пошли длинные, размеренные гудки. Они тянулись долго, но Яна не сбрасывала, уставившись на знакомый потрескавшийся потолок своей комнаты.  — Алло, — голос Тимура в трубке звучал слишком спокойно и буднично. — Мавцен? Жива после перелета? — Жива, — хмыкнула она, устраиваясь поудобнее на подушке и прижимая телефон к уху. — и даже доехала без приключений. Хотя от нашей жары у меня в аэропорту чуть мозг не закипел. Как ты там без меня? Не скучал? — Нет, — коротко хохотнул тренер. — ладно, главное, что добралась. Ну что, отходи от своих шоу, отсыпайся. — Да я только за, — протянула Яна, чувствуя, как приятная усталость окончательно наваливается на плечи. — как раз две недели законного отдыха, до начала июля успею прийти в себя. — Вот и отлично, — в голосе Тимура послышалась легкая усмешка. — а как тренировки стартуют, сразу подъезжай на «Барыс Арену» первого числа. Поговорить надо будет серьезно.       Яна удивленно приподняла брови, перехватывая телефон поудобнее. — Через две недели? На «Барыс Арене»? Тимур, что за интриги на ровном месте, что за разговор-то такой?       Тимур на секунду замолчал, а когда ответил, в его голосе прозвучала редкая для него нотка гордости: — Давай без спойлеров, Ян. Скажем так: ты теперь у нас звезда мирового масштаба, статус обязывает. Отдыхай, набирайся сил, а в субботу всё услышишь и обсудим, как дальше работать будем. Всё, давай, мне некогда тут с тобой рассиживаться.       Короткие гудки отбоя резко оборвали связь. Яна опустила телефон на грудь, уставившись в потолок, и растерянно моргнула. Звезда? Потолок её собственной комнаты казался отличным местом, чтобы переварить эту неожиданную формулировку.       Через пару секунд она резко села на кровати, отбросив телефон на одеяло. Сон как рукой сняло. В голове вместо привычных мыслей об отдыхе назойливо крутились слова Тимура, сказанные еще тогда, в Ирвайне, когда он впервые приоткрыл ей изнанку       большой федеральной игры.        Если слухи о переходе Софьи Самоделкиной в сборную Казахстана окончательно оформятся в реальность, а саму Мавцен тренер вдруг демонстративно называет «звездой», это значит лишь одно — никакой спокойной передышки не предвидится. Чиновники затевают масштабную рокировку, где каждая фигура на учете, и от нее теперь будут ждать не просто вдохновенных прокатов, а жесткого соответствия новому политическому курсу.       Она встала, босиком дошла до окна и прижалась лбом к прохладному стеклу. На улице астанинский вечер только вступал в свои права, окрашивая закатное небо в тяжелые багровые тона, а внизу лениво кипела жизнь летнего города. До июля оставалось ровно две недели — две недели мнимого, зыбкого покоя, пока где-то там, наверху, делили квоты и переписывали списки сборной.       Экран телефона на кровати так и остался темным. Никаких лишних звуков, только тишина пустой квартиры.       Яна вздохнула, отходя от окна, и вернулась к кровати. Ближайшие две недели принадлежали только ей, этому душному июньскому городу и ледяному зеркалу «Барыс Арены», которое ждало её возвращения. Всё остальное сейчас не имело никакого значения.

***

      Время, казалось, растянулось в какую-то тягучую резину. Дни в раскаленной солнцем Астане текли монотонно и тревожно, наполненные душной мглой за окном и давящим предчувствием скорых перемен.       Илюха, вернулся с выездного турнира спустя пару дней — уставший, пропахший пылью школьного автобуса и раздевалкой, с победой в кармане, хотя сам он большую часть матча просидел на скамейке запасных, переживая за команду скорее эмоционально, чем на поле. Дома он появился поздно вечером, молчаливый и прибитый дорогой, бросил футбольную сумку в прихожей и только устало взъерошил растрепанные волосы, столкнувшись с Яной на кухне. Они перекинулись парой фраз про осточертевшую жару и долгую дорогу, и Яна поймала себя на мысли, как же быстро этот сорванец растет, оставаясь при этом всё тем же упрямым мальчишкой, который грезит большим футболом.       Отец и вовсе исчез в водовороте работы. Будучи инженером-архитектором в «BI Group», он привык к тому, что строительный гигант не прощает ошибок, а масштабные проекты холдинга требовали постоянного контроля на объектах. Нагрузка возросла кратно: согласования, чертежи, внезапные правки в генпланах и бесконечные выезды на стройплощадки забирали у него все силы. Теперь он пропадал на работе с раннего утра и до глубокой ночи. Яна видела его мельком — лишь за поздним семейным ужином, когда на кухне гас верхний свет, а в открытое окно затягивало ночную прохладу. Отец механически ел остывший суп, рассеянно листал на телефоне чертежи и расчеты конструкций, постепенно портив остатки своего зрения.        Между тем дни каникул заполнялись и цифровым шумом, который казался скорее фоном, чем реальной связью с миром. Телефон периодически вибрировал, но Яна ловила себя на пугающей апатии. Общение с Ильей стало каким-то рваным, пунктирным. Разница в часовых поясах с Америкой, конечно, делала свое дело, но, если быть до конца честной, Яна иногда просто забывала ему отвечать. Она могла проснуться, увидеть на экране его теплое «Как ты там?», смахнуть уведомление, чтобы прочитать позже, — и вспомнить об этом только глубокой ночью. Ей было стыдно перед собственным парнем, но внутри словно сработал какой-то предохранитель, отсекающий любые сильные эмоции. Ей не хотелось обсуждать ни предстоящий сезон, ни тем более то, что происходило недавно и сейчас. С Мишей было гораздо проще: они изредка перебрасывались их локальными мемами и сообщениями о тяготах межсезонья. В этом не было ни обязательств, ни надрыва — только негласная солидарность двух людей, варящихся в одном котле.       А вот с Эмбер диалоги строились совсем иначе. Американка писала часто, легко перескакивая с обсуждения какой-то полнейшей ерунды на серьезные вещи. Гленн выступала в роли эдакой старшей сестры-паникерши: её интересовало всё, от того, сколько часов Яна спит, до самых интимных подробностей физического состояния.       «У тебя пошли месячные?» — этот вопрос всплывал в чате с пугающей регулярностью после их разговора.       Цикл, всё ещё убитый жесточайшими нагрузками, стрессом и сменой климата, отсутствовал напрочь. Месячные так и не начались. В глубине души Яна уже давно понимала, что это тревожный звоночек, организм кричал о перегрузке, но она предпочитала прятать голову в песок. Она отмахивалась от расспросов Эмбер короткими отписками про акклиматизацию и жару, переводя тему на что угодно другое, лишь бы не признаваться в том, что её тело продолжает эту тянущуюся несколько месяцев забастовку.       Даже Тимур словно самоустранился, оставив её один на один с тревогами. Судя по мелькавшим в социальных сетях сторисам, он укатил куда-то на побережье вместе с Элизабет, с которой Яна не виделась с прошлого сезона. На видео они смеялись, пили коктейли и выглядели абсолютно беззаботными. Это спокойствие Тимура контрастировало с тем напряжением, которое он сам же и посеял в Яне перед отъездом. Он отдыхал, в то время как Мавцен варилась в собственном соку, ожидая первого июля и новостей о «политических перестановках» с Самоделкиной.       Единственным живым человеком, якорем, не дававшим Яне окончательно уйти в себя, оставалась Асема. Подруга, видя её состояние, взяла главенство над её свободным временем и вытаскивала из дома почти ежедневно, не давая закиснуть в душной квартире. Они уже успели совершить грандиозный набег на торговые центры, спустив половину карманных денег на летние вещи, которые в Астане можно было носить от силы месяца три. Спасаясь от плавящегося асфальта, сбегали под прохладные своды столичного Океанариума, часами наблюдая за меланхоличными акулами.       А позавчера Асеме пришла в голову гениальная идея — покататься на роликах на площадке возле ЭКСПО. Асфальт под полиуретановыми колесами казался чужеродным, непредсказуемым и дико коварным. Яна, чье тело было доведено до автоматизма на идеальном зеркале льда, здесь чувствовала себя неуклюжим котенком. Совершенно другая динамика, другой баланс, другой угол наклона ботинка. Уже на третьей минуте она едва не пропахала носом гладкую плитку, судорожно вцепившись в локоть хохочущей подруги. — Ты издеваешься? — запыхавшись и стиснув зубы, выдохнула Яна, пытаясь удержать разъезжающиеся ноги. — Это же самоубийство! На коньках в сто раз проще, чем на этой хреновине. Там хоть ребра есть! — Зато новые нейронные связи прокачиваешь, чемпионка, — подмигнула Асема, плавно и уверенно закладывая дугу вокруг нее. — расслабь колени, ты же деревянная!       Помимо развлечений, девушки часто брали на себя логистику младшего поколения семьи Мавцен: то и дело заезжали за Илюхой после его бесконечных футбольных тренировок. Мальчишка вываливался с поля красный, потный, с неизменной свежей ссадиной на коленке и тяжелой сумкой, которую волочил по земле. Он садился на единственное свободное сиденье в автобусе и тут же начинал ворчать на злобного тренера, несправедливого судью в двусторонке или «кривоногих защитников». Яна и Асема, переглядываясь через зеркало заднего вида, везли его за огромной порцией мороженого.       И наконец, чтобы окончательно не сойти с ума от вязкого, удушающего ожидания и избытка свободного времени, Яна расчехлила свой игровой ноутбук и возобновила стримы по Доте. Это решение несказанно обрадовало ту часть её фанбазы, которая привыкла видеть в ней не только фигуристку, но и безжалостного геймера. Уведомления о начале трансляций мгновенно собирали у экранов тысячи зрителей. В этом виртуальном мире Яна снова чувствовала абсолютный контроль: «ледяная ведьма» привычно брала мид, хладнокровно разносила противников и сыпала в микрофон сухими, саркастичными комментариями.       Но самым неожиданным и странным поворотом этого лета стало то, что Илье всё-таки удалось вытащить её на пару совместных трансляций. Причем не в привычные агрессивные игры, а в Майнкрафт. Для зрителей это выглядело максимальным разрывом шаблона: суровая Мавцен, обычно играющая под тяжелый бит, и цветастые, миролюбивые кубические пейзажи.       На деле же всё оказалось до нелепого уютным. Стоило им запустить совместный сервер, как в Яне, видимо, на генетическом уровне проснулась отцовская тяга к архитектуре и точным чертежам. Пока зрители в чате умилялись и забрасывали их донатами, она с лицом профессионального инженера-проектировщика возводила им огромный дом. Яна методично высчитывала пропорции, с маниакальным перфекционизмом выверяя каждый пиксельный блок, ругалась на несимметрично прорубленные окна и требовала от Ильи не бегать по её свежевыложенному дубовому полу.   Малинин же добровольно взял на себя роль чернорабочего и добытчика. Пока Яна в безопасности обустраивала их виртуальный быт, он носился по самым глубоким и опасным шахтам сервера. Он с воплями отбивался от толп мобов, чудом уворачивался от лавы, терял здоровье и снова упорно лез в темноту. — Малинин, у меня тут левый флигель простаивает, мне нужен камень для фундамента! — командовала Яна, увлеченно возводя очередную стену. — Oh, God, я тут пытаюсь выжить в окружении трех скелетов, подожди со своим фундаментом! — доносился из наушников его запыхавшийся, смеющийся голос. — Я почти нашел алмазы тебе на броню! Я наверх не вернусь, пока не скрафчу тебе алмазный нагрудник!       В эти долгие ночные часы, сидя в темной астанинской квартире, освещенной лишь неоновым светом монитора, Яна вслушивалась в его дыхание и искренний, заразительный смех в дискорде. Наблюдая, как пиксельный человечек прибегает из шахты, чтобы скинуть к её ногам с трудом добытые ресурсы, она вдруг понимала удивительную вещь. Там, за окном, была пугающая реальность, надвигающийся сезон и тысячи километров часовых поясов, разделяющих Астану и Фэрфакс. Но здесь, в этих квадратных стенах их дурацкого общего дома, под его голос в наушниках, это огромное расстояние исчезало, доказывая ей, что любую пропасть между ними всё-таки можно преодолеть.       Но ни стримы, ни прогулки с Асемой так и не отдалили надвигающееся первое июня. Оно грянуло на неё бушующим штормом среди неспокойного моря.        Утром первого июля Мавцен натянула на себя черную тренировочную форму, закинула матовые коньки в чехлах в сумку и отправилась на арену, прекрасно зная, что Тимур уже наверняка нервно топает ногой, стоя у пустой коробки и лихорадочно прокручивая в голове идеи на новую программу. Темп жизни после двухнедельной спячки снова резко ускорился, но Яна медленно шла к ледовому дворцу в размеренном ритме, вдыхая прохладный утренний воздух столицы.       Когда она перешагнула порог арены и подошла к катку, всё оказалось именно так, как она и представляла. Тимур действительно стоял у борта, скрестив руки на груди, с мрачным видом изучая пустой ледяной зеркальный панцирь. Но вместо того чтобы запустить её на раскатку, тренер молча кивнул в сторону выхода к служебным лифтам. — Переоденься, — бросил он коротко, без привычных шуток. — и живо наверх. Нас ждут. — В смысле? — остановилась Яна, прижимая спортивную сумку к груди. — А лед? Ты же сам звал меня с утра пораньше, я думала мы будем программу обсуждать.       Она пыталась успокоить себя, но червь сомнения в сердце начал елозить сильнее.  — Потом лед, Ян. Разговор не со мной будет, — отрезал Тимур, разворачиваясь и направляясь к коридору.       Спустя десять минут, наспех сменив форму на простые джинсы и футболку, Яна уже спешно догоняла тренера у служебных лифтов. Воздух в административном крыле «Барыс Арены» был до ужаса спертым — пах привычной канцелярской пылью, дешевым кофе из автомата и знакомым напряжением, которое всегда предшествует серьезным встряскам. Сердце почему-то неприятно снова кольнуло. Они поднялись на второй этаж, миновали длинный ряд одинаковых дверей с табличками и завернули вглубь сектора, где вершились закулисные дела федерации.       Возле нужного кабинета уже кто-то стоял.       Яна сбавила шаг. У лакированной двери тихо и отрешенно стояла Анна Левковец. Аня всегда отличалась спокойным, уравновешенным характером, не склонным к громким истерикам или показушным драмам, но сейчас даже её привычная невозмутимость казалась надломленной. Она просто стояла, глядя в одну точку перед собой, погруженная в тяжелые мысли. Яна хотела было спросить, какого чёрта та здесь забыла, но Аня лишь бросила на неё короткий, тяжелый взгляд и молча отвернулась, не сказав ни единого слова.       В этот момент дверь приоткрылась, оттуда вышел кто-то из аппаратчиков, коротко кивнул Тимуру, и тренер толкнул створку шире, жестом приглашая Яну войти.       За столом в кабинете сидел Виктор Андреевич Абоимов — новый президент Федерации фигурного катания, избранный совсем недавно. Бывший пловец, легенда спорта в прошлом, сейчас он выглядел уставшим пожилым человеком с пронзительными, но по-человечески добрыми глазами за стеклами очков. Галстук валялся где-то на краю стола, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. — Заходите, заходите, молодые люди, — глуховатым, но мягким голосом произнес Абоимов, поднимая на них взгляд. Он отложил ручку и, слегка подавшись вперед, внимательно посмотрел на фигуристку. — ну здравствуй, Яна. Как ты вообще после тех шоу у Рафаэля? Отошла от перелетов и нервотрепки?       Яна чуть растерялась от такого неожиданно личного вопроса, но механически кивнула: — Спасибо, Виктор Андреевич, нормально. Вроде втягиваюсь.       Президент вздохнул, чуть откинувшись на спинку кресла. — И славно, славно. Ты нам сейчас нужна как воздух, — продолжил он уже более деловым, но мягким тоном. — понимаешь, впереди сезон, и объективно ты сейчас наш главный, едва ли не единственный реальный шанс на золото на международной арене, вся надежда сборной держится на тебе. Именно поэтому мы обязаны обсудить вещи, которые происходят за катком.       Яна нахмурилась, чувствуя, как атмосфера в кабинете начинает стремительно тяжелеть. — О чем вы? — настороженно спросила она.       Абоимов горько усмехнулся, покачал головой и потер переносицу под очками. — О том, Яна, что наши славные предшественники обладали выдающимся талантом бесследно испарять государственные субсидии и спонсорские деньги. Проще говоря, к началу сезона мы столкнулись с беспрецедентной коррупцией и зияющей дырой в бюджете. Половина средств просто разворована, старые счета арестованы, и денег на полноценное содержание всей сборной у федерации физически нет.       Яна замерла, переводя ошарашенный взгляд с президента на Тимура. — В смысле нет денег? — голос девушки чуть дрогнул от возмущения. — А как нам готовиться? Как ездить на этапы? — Вот именно поэтому бюджет теперь будут кромсать и распределять по-новому, — тяжело вздохнул Абоимов, задействуя перьевую ручку. — мы урезаем финансирование всем подряд, и оставшиеся крохи будут делиться между строго ограниченным составом: тремя одиночниками, включая тебя, одной танцевальной парой и одной спортивной парой.       Яна резко подалась вперед, мгновенно вспыхнув от такого заявления, и в её голосе зазвенел металлический оттенок: — Да вы издеваетесь! Какое делить? Кто из них, кроме нас, приносит медали стране на международной арене? Вы хотите сказать, что мы должны отдавать и без того мизерный бюджет тем, кто годами сидит в аутсайдерах и толком не выступает на мировом уровне? Зачем им деньги, если они не дают результата? Мы пашем с Мишей за шестерых, а теперь должны делиться копейками?       Тимур бросил на нее тяжелый, предостерегающий взгляд, делая шаг ближе, чтобы осадить её порыв. Но Виктор Андреевич даже не рассердился. Президент поднял на нее спокойный, всё понимающий взгляд и мягко, но твердо произнес: — Нам нужна медаль в командном турнире, Яна. Одной твоей личной победы мало, чтобы вытянуть всю страну на пьедестал в команднике. А до этого у нас ребята толком не выступали — ни танцоров нормальных не было, ни спортивной пары уровня топ-турниров. Если мы сейчас не начнем вкладывать в них деньги и не подтянем их до ума, у нас так и останется одиночный прокат без шансов на командный зачет. Хочешь золото не только для себя, но и для сборной? Придется потерпеть и дать им шанс подняться.       В кабинете повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов да легким скрипом кожаного кресла под Абоимовым.       Тимур стоял чуть позади Яны, вплотную придвинувшись к её стулу. Лицо тренера окаменело, челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки. Было очевидно, что вся эта ситуация с урезанием бюджетов, делёжкой крох и вынужденными компромиссами вызывает у него глухое, яростное бешенство. Он прекрасно понимал каждую цифру и каждый риск, но сейчас, находясь в кабинете нового президента, сказать слово поперёк не мог — система, трещащая по швам после масштабных чисток, не оставляла места для тренерских истерик. Руки Тимура были связаны суровой реальностью.       Яна тяжело откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри нарастает глухое опустошение. Воздух в комнате казался спертым, пахнущим бумагой и безысходностью. Перед глазами до сих пор стояла поникшая, словно сломанная фигура Ани Левковец в коридоре. Если бюджет сократили настолько жестко, что под удар попали даже те, кто годами пахал наравне с ней, то чего вообще стоили все эти годы тренировок?       Она перевела вымученный взгляд с добродушного лица Абоимова на мрачного, молчаливого Тимура и тихо, почти безжизненно спросила: — И кто тогда вообще останется в сборной? Кого вы собираетесь вписать в эти чертовы списки, если денег нет, а кататься кому-то надо? Кто эти счастливчики на две одиночки, танцы и пару?       Тимур перехватил её взгляд, тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучали глухие нотки усталости: — Полного и окончательного состава еще нет, Ян. Федерация только сводит концы с концами после этого финансового шторма. Официальный список сборной будет готов только через неделю.       Виктор Андреевич устало потер переносицу, откинувшись на спинку массивного кожаного кресла, и тяжело вздохнул, будто на его плечах лежала вся тяжесть предстоящего сезона. — И запомни, Яна, — добавил президент федерации уже более жестким, чеканящим каждое слово тоном, не поднимая глаз от бумаг. — времена нынче другие. Никто не собирается нянчиться с теми, кто привык просто отсиживаться за чужими спинами или ждать чуда. Сезон будет жестким, отбор — беспощадным. Либо люди пашут на пределе и доказывают право на лед здесь и сейчас, либо освобождают места для тех, кто готов грызть этот лед зубами любыми способами. Других вариантов у нас больше нет. Идите, Тимур.       Тимур тяжело вздохнул, бросил короткий взгляд на притихшего президента и кивнул: — Пойдем.       Они молча вышли из кабинета, плотно притворив за собой тяжелую лакированную дверь. В коридоре административного крыла по-прежнему висело давящее, почти осязаемое напряжение.       Аня сидела на жестком пластиковом стуле прямо у самой двери. За хваленой звукоизоляцией министерских кабинетов, возможно, и не было слышно каждого слова в деталях, но гулкие, злые интонации, повышенные голоса и безапелляционные реплики Яны долетали сюда отчетливо, словно удары хлыста. Аня прекрасно слышала всё. Она слышала, как та с пеной у рта отстаивала исключительно себя, доказывая, что остальные в сборной — балласт, не приносящий медалей, и жестко требуя для себя абсолютной монополии на лед и оставшиеся крохи бюджета. Каждое брошенное за дверью слово Яны отдавалось в висках Ани тупой, обжигающей болью и чувством тотального предательства.       Тимур остановился на секунду, бросил мрачный взгляд на ссутулившуюся у стены Левковец, а затем перевел глаза на Яну, засунув руки в карманы спортивной куртки. Лицо тренера оставалось маской сдержанного раздражения. — Жду тебя на льду через двадцать минут, Мавцен. Без опозданий, — бросил он не терпящим возражений тоном, развернулся и быстрым шагом направился к служебной лестнице, оставляя их наедине.       Шаги Тимура гулко затихли где-то в конце длинного коридора. Яна медленно перевела дыхание. На секунду в ней шевельнулось что-то похожее на неуклюжее, лицемерное сочувствие. Ведь её собственная шкура была только что спасена. Глядя на бледное, застывшее лицо бывшей подруги по сборной, она попыталась выдавить из себя миролюбивое, мягкое: — Ань...       Но на полуслове Яна осеклась. Взгляд Левковец — пустой, холодный и полный такой сконцентрированной ненависти — мгновенно стер с её лица эту показную жалость. Аня сидела неподвижно, но в её глазах читалось абсолютно всё. Она знала. Она слышала, как Яна только что беззастенчиво продавала их общее прошлое и топталась по чужим судьбам ради собственного комфорта.       И это фальшивое, сочувственное «Ань...» прозвучало настолько мерзко, что у Левковец внутри окончательно оборвалось последнее терпение. — Что, «Ань»? — тихо, с издевательской, надломленной хрипотцой произнесла Левковец, медленно поднимая голову и кривя губы в подобии мертвой улыбки. — Тоже хочешь поздравить? Давай, Мавцен, не стесняйся. Ты же только что так убедительно распиналась в кабинете перед дедом, объясняя, почему мы все здесь пустое место, не заслуживающее ни тенге из бюджета.       Яна нахмурилась, чувствуя, как краска стыда смешивается с защитной агрессией: — О чем ты? Что случилось? Я просто... — Заткнись, — тихо, но с такой убийственной сталью в голосе оборвала её Аня, что Яна невольно отшатнулась.       Левковец медленно поднялась со стула. В её глазах не осталось ни слез, ни прежнего соревновательного задора — только пустошь во взгляде и чистая ярость человека, загнанного в угол. — Думаешь, я глухая? Думаешь, я не слышала, как ты там визжала, доказывая, что федерация должна вливать деньги только в тебя? Что все остальные неудачники, от которых надо избавиться, чтобы тебе, принцессе, было на что кататься? — Аня горько, надрывно рассмеялась, делая шаг навстречу. — А теперь стоишь тут с лицом праведницы и пытаешься изобразить жалость? Какая же ты мерзкая лицемерка, Яна. — Послушай меня... — попыталась вспыхнуть Яна, скрещивая руки на груди, чувствуя, как внутри закипает ответное возмущение. — причем здесь я? Федерация сама... — Нет, это ты послушай! — сорвалась на крик Аня, и её пронзительный голос звонко и болезненно отскочил от беленых стен коридора. — Мне только что сделали потрясающее предложение, от которого нельзя отказаться! Сказали, что в одиночном катании для меня больше нет мест и финансирования, всё ушло твоим спонсорам, твоим программам и твоим квотам! А знаешь, куда меня отправляют? В парное катание! К Никите Манько!       Яна опешила, широко распахнув глаза, а по спине пробежал холодок. — В паре с Манько? — непроизвольно сорвалось у нее с губ. — Но ты же всю жизнь была одиночницей! У тебя уникальная техника, твои каскады, твои тройные... Какое парное катание, Аня? С каких пор тебя вообще понесло в парники? — А у меня есть выбор, Мавцен? — Аня вплотную приблизилась к Яне, тяжело дыша, и до побеления костяшек впилась ногтями в лямки своей спортивной сумки. — Ты думаешь, я мечтала об этом цирке? Думаешь, я хочу всю жизнь гробить здоровье на выбросах, подкрутках и долбаных поддержках, когда всю сознательную юность отдала чистым прыжкам?! Но в федерации мне прямо и открыто сказали: либо ты идешь в парное к Манько, потому что им, видите ли, срочно нужна спортивная пара на международку под командный зачет, либо ты идешь нахуй из спорта вообще! Без копейки финансирования, без льда, без права даже на региональные старты! Меня просто вышвырнули, как использованный материал, поставив перед фактом: в одиночницах для меня больше нет места. Потому что все деньги, все квоты и вся основа теперь принадлежат тебе и твоим привилегиям!       Яна отшатнулась от этой волны ярости. Укол совести мгновенно утонул в горячем, пульсирующем эгоизме спортсменки-лидера. — Причем здесь мои привилегии, Аня? — вспыхнула она, глядя на бывшую подругу в упор. — Я пашу на льду до кровавых мозолей и потери пульса! Я вытаскиваю медали не за красивые глаза, а потом и кровью! Если ты не смогла пробиться, если ты не даешь нужных баллов и не можешь занять свое место в основе, то при чем здесь я?! Хватит перекладывать на меня ответственность за чужие решения и за финансовый кризис федерации! Я заслужила свой лед!       Аня горько, надрывно рассмеялась. Она смотрела на Яну так, будто перед ней стоял абсолютно чужой, пугающий человек. В этом смехе не осталось ничего человеческого — только жгучая, выжженная дотла обида и кристальное понимание жестокости их мира. — Мы все пахали, Яна. Мы все стирали ноги в кровь, — голос Ани внезапно стал опасно-тихим, но в каждой ноте вибрировала чистая, концентрированная ненависть. — иногда я смотрю на тебя и думаю... лучше бы я тогда, в юниорах, плюнула на все тренерские запреты и рискнула. Лучше бы я пошла до конца, зашла на этот проклятый четверной, убилась бы нахрен на тренировке или свернула себе шею на выезде, чем сидела сейчас здесь, в этом гребаном коридоре, выслушивая подачки чинуш и вымаливая право хотя бы просто остаться на льду в качестве живого реквизита для Манько. Ты получаешь всё на блюдечке, выгрызая это по головам своих же, а мы для тебя просто мусор под ногами, о который вытирают ноги ради очередного твоего золота.       Аня резко развернулась, оттолкнув Яну плечом, подхватила брошенную на скамью спортивную сумку и, сжав зубы до боли, бросила через плечо с откровенной, нескрываемой брезгливостью: — Ненавижу тебя.