You make me glow

      Этот день я никогда не забуду. Концерт, свет софитов на его лице. Я искренне боялась разрушить нашу дружбу, всё время думая о последствиях. Сомнения не давали мне сделать первый шаг. Меня зовут Е Шуху А, я из Тайваня. Моя история не такая как у всех влюбленных. На улице март, а сугробы всё никак не покидают столицу. Мои родители отправили меня в Корею, чтобы я училась на филолога. В начале я противилась их решению, но вскоре согласилась. Ведь филология — это дверь, открывающая невероятные возможности, такие как дипломатия, преподавание и туризм.       Сегодня начинается второй курс. Водные процедуры сделаны , теперь можно отправляться на ненавистную учёбу. Как таковой соседки у меня не было. Не родилась появилась ещё такая. Понедельник начался с дождя, снег с грязью — слякоть. Да, здравствуствуют грязные ботинки.       И вот я, выхожу из комнаты, не забывая сто раз проверить чайник, утюг а в конце ещё и дверь. Я вспомнила случай, когда я оставила в дверях ключи, потом возвращалась со школы, чтобы забрать их. Тогда у меня сильно горели лёгкие, в них словно перец насыпали.       Ужасное ощущение, даже злобной стерве не пожелаешь. Коридор меня встретил той же гробовой тишиной, как и прежде. Многие меня привыкли считать интровертом из-за моего отрешённого вида, но это вовсе не так. Если мне комфортно общаться с кем-то, то я с радостью пойду чиллить с чуваком/чувихой.       Не мало было слухов обо мне, что я якобы состою в какой-то секте, где зомбируют людей. Жёлтая газетёнка как всегда в топе. Их послушаешь, страшно смешно жить. Однако мои одногруппники стервятники не всё знают обо мне. Я дружу с крутым парнем в университете, правда я не кричу об этом на весь свет земной, что это Хан Джисон. В первый раз увидела его и моё сердце в тот же миг пропустило удар. Его нежная, рука коснулась моей. Я вспомнила этот день, позор, который бы я хотела унифицировать из моей благородной биографии. Я села на стол, это сейчас я понимаю, что он стоял на честном слове , а тогда я просто села. Стол рухнул и я за компанию. Я встретилась с оленьим взглядом, который притягивал к себе.

Я смотрела на него и он на меня.

      Это было притяжение, и он мне протянул руку. Я неловко в ответ тоже дала руку. Во мне было столько робости, а щеки и уши пылали рубиного цвета.

***

Этот день тянулся, как остывшая нутелла — медленно и немного приторно. Пока я шла по коридорам университета, слушая, как хлюпает жижа под подошвами моих (уже далеко не белых) кроссовок, в голове крутился только один образ. Джисон. В стенах этого заведения он был просто студентом, парнем с вечно взъерошенными волосами и внимательным взглядом. Но я знала другого Джисона. Того, кто засиживается в студии до синяков под глазами, перебирая струны так, будто от этого зависит вращение Земли. Я зашла в аудиторию и приземлилась на заднюю парту. Преподаватель что-то вещал о деривации и морфемах, но для меня его голос был лишь белым шумом. Я достала телефон. Одно новое сообщение. Джисон: «Придешь сегодня в гараж? Я дописал ту партию, про которую говорил. Хочу, чтобы ты услышала первой». Сердце сделало сальто. «Первой». Это слово кололо изнутри приятными иголками. Для всех он — недосягаемый талант, для одногруппниц — объект тайных вздохов, а для меня… для меня он был человеком, который однажды не дал мне окончательно опозориться перед развалившимся столом. После пар я почти бежала. Март в Сеуле — это издевательство над здравым смыслом: сверху капает ледяной дождь, снизу тает грязный снег. Но когда я толкнула тяжелую железную дверь репетиционной базы, холод мгновенно испарился. Там пахло пылью, старым деревом и дешевым кофе. Джисон сидел на высоком стуле, обняв гитару. Увидев меня, он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня в животе начинался шторм в десять баллов. — Шухуа, ты вовремя. Проходи, снимай свой скафандр, — кивнул он на мою объемную куртку. Я села на старый диван, стараясь выглядеть максимально естественно. Сложно быть «просто другом», когда каждое движение этого парня кажется тебе произведением искусства. — Ну, показывай, что там за шедевр, — поддразнила я его, пряча дрожащие руки в карманы худи. Он посерьезнел. Свет единственной лампы падал так, что его ресницы отбрасывали длинные тени. Он ударил по струнам. Это не была агрессивная музыка. Это была нежность, облаченная в звук. Грустная, тягучая мелодия, которая рассказывала о чем-то недосказанном. Когда последний аккорд затих, в комнате повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Джисон не поднимал глаз. — О чем эта песня? — тихо спросила я, боясь разрушить магию. — О страхе, — ответил он, наконец взглянув на меня. — О том, как боишься сделать шаг, потому что падать будет слишком больно. О том, как важно иметь рядом кого-то, кто поймает… или упадет вместе с тобой. Он встал и подошел ближе. В этот момент я вспомнила всё: свои сомнения, страх перед родителями, скучные лекции по филологии, которые казались пыткой. Всё это было неважно. Важен был только этот парень, который сейчас стоял в метре от меня. — Шухуа, я знаю, что все думают, будто я закрытый. Но с тобой… с тобой мне не нужно притворяться. Он протянул руку — точно так же, как в тот день с рухнувшим столом. Но в этот раз в его жесте не было помощи. В нем был призыв. Я чувствовала, как горят мои уши. Наверное, я снова стала похожа на спелый тайваньский фрукт. Если я сейчас вложу свою ладонь в его, пути назад не будет. Наша «безопасная» дружба превратится во что-то хрупкое и опасное. — Знаешь, — я набралась смелости и посмотрела ему прямо в глаза, — филология учит нас, что у слов есть множество смыслов. Но иногда слова вообще не нужны. Я сделала этот шаг сама. Расстояние между нами сократилось до минимума. За окном продолжал бесноваться март, смешивая снег с дождем, но здесь, в полумраке студии, начиналась совсем другая весна. Мы просидели там до позднего вечера, просто разговаривая обо всем на свете. Он рассказывал о том, как мечтает написать альбом, посвященный «оленьим взглядам» и случайным падениям, а я смеялась, обещая стать его личным редактором и цензором. Когда мы вышли на улицу, город уже зажегся миллионами огней. Слякоть под ногами больше не бесила. Наоборот, она казалась частью чего-то живого и настоящего. — Проводить тебя до общежития? — спросил Джисон, поправляя чехол с гитарой. — Только если пообещаешь не проверять со мной чайник и утюг по десять раз, — подмигнула я. Он рассмеялся, и этот звук был лучше любой музыки. Моя история в Корее только начиналась, и теперь я точно знала: приезд сюда был лучшим решением моих родителей, даже если они преследовали совсем другие цели. Дипломатия и туризм подождут. Сейчас у меня была своя, личная филология — изучение языка любви, на котором мы оба только учились говорить.