Тишина жизни

За стеной — жизнь. Там пульсирует разноцветное месиво из музыки, криков и стробоскопов. Свет пробивается сквозь щель под дверью, ритмично вспыхивая, окрашивая пыль в коридоре то в красный, то в синий. Там, в соседней комнате, наверное, весело. Какая разница? Здесь — тишина. Тяжелая, спертая, наполненная только монотонным гулом телевизора и шелестом табачного дыма. Россия сидит на холодном полу, обхватив колени руками. Экран телевизора мельтешит кадрами, рисуя на его лице бледные, дергающиеся тени. Он не видит картинки. Его глаза, огромные, с бездонными зрачками, смотрят сквозь неё, туда, где за стеклом мерцает ночной город, равнодушный и чужой. Он затягивается. Глубоко, до легкого головокружения, до звона в ушах. Откинув голову назад, он смотрит в потолок, провожая взглядом ленивые завитки дыма. В соседней комнате грохочет бас, но здесь, внутри его черепной коробки, шум куда громче. Это шум мыслей. Тягучий, липкий, безумный. «я схожу сума...» Он стряхивает пепел прямо на пол. Серая пылинка падает на доски, рассыпается. Очередная затяжка. Очередная вспышка за окном. «Я устал. Эта битва с сестрой... Мы не воюем друг с другом, мы танцуем в унисон, приближаясь к пропасти. С каждым нашим шагом, с каждым указом, с каждым словом, сказанным в эфире, мы погружаем их — наших детей — в этот ад. А сами сгораем заживо в топке, которую сами и разожгли. В огне, который называем войной. Наши солдаты... Их гонят вперед окрики из штабов. Наши мозги... Наши медиа... Они жужжат, как мухи над раной, разнося заразу. А власть... Она сидит на троне из наших черепов и дышит чадом. Она сошла с ума от собственного веса и играет нами, как марионетками. Дёргает за ниточки, пока у кукол не оторвутся руки.» Взгляд падает на экран. Мелькают цифры, сводки, лица. Он не слышит звука, но цифры врезаются в мозг раскаленным тавром. Миллион? Два миллиона...три... Четыре? Спасаемых? Вывезенных? Потерянных? Слова путаются, теряют смысл. «все это... ради двухсот тысяч. Нет. Сотни... Тысячи.. Десятки... Миллион? смертей ради призрачной идеи. Наши пацаны гибнут в черноземе, их там ложится больше, чем мы оттуда вывозим людей! Это шизофрения. Чистой воды. Мы меняем живых, дышащих, на остывшую землю. Какой в этом смысл? Какая мне корысть? У неё ничего нет. Территория? Голая степь и разбитые дома. НАТО? Она не хочет туда. Она боится. Запугана мной же. Ресурсы? У меня своих полные закрома. Базы? Я и так сильнее всех. Зачем? Зачем я это делаю, сестренка?» Он снова затягивается, и горький дым смешивается с горечью во рту. Он чувствует это — как огромный, ненасытный механизм внутри него самого перемалывает все сомнения. Механизм, который врос в него, чьи шестерни — это вены, по которым бежит не кровь, а жажда власти и денег. Они пульсируют в висках, сжимаются в спазмах, они требуют жертв. Он говорит "Убей же её раньше чем она это делает сама." но с чего он так точно уверен? Стоит ли это все того? Это все из-за паранойи? «Прости, сестра... Мой мозг болен. Он требует. Он голоден. Ему нужна пища — страх, подчинение, боль. Он идет своим бредом, убивая здоровые клетки рассудка одну за другой. И вены... Вены теряют своих работников. Кровообращение останавливается. Кровь сворачивается в монеты.» Он переводит взгляд на экран, где снова показывают школу. Обычную, серую, с выбитыми стеклами. Или не с выбитыми? Уже не важно. «А любой, кто пойдет против... Кто просто вздохнет громче, чем позволено... Будет брошен в топку этой мясорубки. Даже самые юные. Они сходят с ума. Бросают парты, потому что в классах их травят. Учителя смотрят сквозь пальцы — им платят так мало, что проще смотреть в окно, чем в душу ребенка. И вместо учебника у них в руках оказывается шпаргалка. Только вместо формул там несколько патронов. И тишина в конце коридора.» Картинка на ТВ сменяется, но перед глазами у него — портрет. Старый, пыльный, в тяжелой раме. Там они все. Шестнадцать республик. Улыбающиеся, живые, настоящие. И он — их отец. Строгий, но справедливый. Россия смотрит на лица, пытаясь вспомнить, когда в последний раз они собирались вот так. Вместе. Он переводит взгляд. Чуть правее портрета, на тумбочке, тускло блестит в свете телевизора вороненая сталь... Пистолет. «Все сломается...» Шепот в пустой комнате. «Останется только тишина. В пустой комнате бытия. Где я больше не протяну тебе руки. Где кошмары, что мы пережили вместе, станут просто пылью, потому что некому будет их бояться. Где страх потеряет вес, потому что не останется того, кто боится.» Рука медленно, словно во сне, тянется к тумбочке. Пальцы смыкаются на холодной рукояти. Знакомое, тяжелое, успокаивающее спокойствие металла. «Мир, где пустота окутывает каждый шаг... Где мой голос весит меньше песчинки. Где "Я люблю тебя" — это товар, который нужно купить... Где "мы друзья" — только пока у тебя есть Сибирь. Где вы все... смотрите на меня как на врага. Где нет никого, кроме моего личного ада. Где нет ничего, кроме слез и кошмаров моего детства, которые я теперь дарю другим.» Щелчок. Магазин входит в рукоять с мягким, плотоядным звуком. Он подносит пистолет к виску. Холодный кружок дула упирается в висок. Глаза пусты. В них отражается мельтешение телевизора. «Мечты... Они тлеют в огне горящего детского сада... Наши общие мечты. Желание добра, пробиваемое злом. Люди забыли, что вокруг тоже люди. "Я" стало громче, чем "МЫ". Мы гнием заживо...Мы забыли идею, ради которой собирались. Мы отпустили друг друга. И теперь каждый падает в свою пропасть в одиночку...смеясь над падением другого пока падает сам...» Слеза скатывается по щеке, оставляя мокрый след на небритой коже. Она падает на пол, впитываясь в пыль. «Осталась только боль...И пустота в душе, которую ничем не заполнить. Спектакль окончен... Актеры мертвы... Они пали в безумном танце, наколовшись на иглы собственных амбиций. Равенство достигнуто... Все равны перед пустотой. Никто не остался счастлив. Ни спонсоры этого кошмара, ни зрители. Вкус сладкого яда... Смерть окутала нас всех своим тихим, холодным саваном.» Он коротко кивает самому себе в темноту. Последний поклон. Последний жест. Щелчок, глухой выстрел... Бездыханное тело. Звук сухой, резкий, но его почти не слышно за гулом телевизора и басами из соседней комнаты. Сигарета выпадает из разжавшихся пальцев. Алый огонек описывает дугу и гаснет, ударившись о пол. Пепел медленно осыпается, смешиваясь с серой пылью. Темнота комнаты становится абсолютной. Только голубоватый свет экрана продолжает рисовать пустые, дергающиеся тени на стене, где висит старый семейный портрет. И тишина. Нет, не тишина. Шум. Все тот же гул бессмысленного бытия, который теперь будет длиться вечно.... Потому что для нее.... Это просто статистика..