Глава 2. Версия

На столе лежал документ. Пять страниц плотного текста, скрепленные в углу матовой скрепкой. Заголовок был набран шрифтом без засечек, нейтральным, как больничные стены: «Протокол коммуникации. Кейс М.Р. Конфиденциально». Диана сидела перед ним уже десять минут, не касаясь бумаги руками. Она внимательно читала. Это был не медицинский анамнез, а инструкция по сборке реальности. «Избегать терминов: агрессия, насилие, травма, жертва, преступление». «Рекомендуемые формулировки: инцидент, недопонимание, сложность коммуникации, высокий уровень стресса, давление среды». Слова. Они были кирпичами, из которых Клава Новотна собиралась построить стену вокруг Матея Рожновски. Диана знала эту технологию. В детстве она видела её в домашнем исполнении. Когда отец разбивал тарелку о стену в приступе ярости, мать называла это «папа устал». Когда он запирал Диану в темной кладовке на три часа за то, что она громко смеялась, это называлось «воспитательный момент». Газлайтинг — это не просто ложь, а переименование боли в норму. Теперь этим занимался целый департамент за большие деньги. Дверь открылась без стука. Клара вошла так, словно воздух в кабинете принадлежал ей по контракту. Она несла кофе — два стакана из переработанного картона. Экологично и этично. — Ты прочитала? — спросила она, ставя стакан на край стола Дианы. От неё пахло чем-то холодным и дорогим — ирисами и озоном. — «Недопонимание», — процитировала Диана, не поднимая глаз. — Серьёзно, Клара? Обвинение по сто девяносто девятой статье уголовного кодекса — это «недопонимание»? Клара села напротив, изящно закинув ногу на ногу. — Диана, мы не в суде. Мы в клинике. Наша задача — не выносить приговор, а обеспечить пространство для работы. Если мы с порога назовем его насильником, ты не сможешь его диагностировать. Ты будешь его судить. — Я называю вещи своими именами. Это основа диагностики. Если у пациента галлюцинации, я не пишу «у него богатое воображение». — Здесь нет галлюцинаций. Только две версии одной ночи в отеле. — Клара подалась вперед, и её голос стал мягче, опаснее. — Послушай. Меценат очень четко выразился. Нам нужен управляемый процесс. Если выяснится, что Матей болен — мы будем его лечить. Тихо, без лишних глаз и ушей. Если выяснится, что он здоров и невиновен, мы дадим ему справку, которая заткнет рты таблоидам. Но пока ты не поставила точку, мы используем нейтральный язык. Диана наконец посмотрела на неё сквозь линзы очков. — Нейтральный язык — это ложь в белом халате. Ты просишь меня смотреть на него через фильтр. — Я прошу тебя быть профессионалом, — отрезала Клара. — Адвокат Бартож пришлет вводные данные через час. Пожалуйста, ознакомься с ними до того, как Матей войдет в этот кабинет. И, Диана... — она задержалась у двери. — Не надевай сегодня эту черную блузку. Она слишком строгая. Он и так на взводе. Нам нужно доверие, а не допрос. Дверь закрылась. Диана медленно выдохнула. Левая нога под столом начала пульсировать тупым, горячим ритмом, отдавая в бедро. Тело реагировало на ложь быстрее, чем мозг. Schmerz ist Wahrheit. Боль — это правда. Она встала, чувствуя, как позвоночник сопротивляется каждому движению, и подошла к окну. Винограды были завалены серым снегом. Трамвай номер 22 со скрежетом поворачивал на улицу Французскую. Там, внизу, люди спешили по своим делам, поскальзываясь на ледяной корке. Хаос. Неуправляемый, грязный, честный хаос. Диана ненавидела его. И боялась. Ей нужно было безопасное убежище. Кабинет доктора Джозефа находился в другом крыле, там, где заканчивался дорогой ремонт и начиналась зона «длительной терапии». Здесь пахло старой бумагой, пылью и, кажется, табаком, хотя курить в клинике было запрещено уже лет десять. Джозеф сидел в своем глубоком кожаном кресле, больше похожем на трон повидавшего сотни воин короля, и читал книгу. Очки сползли на кончик носа. Ему было пятьдесят шесть, но в его глазах жила усталость человека, прожившего все триста лет. — Ты пришла не за советом, — сказал он, не отрываясь от страницы. — Ты пришла подышать. Снова Клара? Диана села на жесткий стул для посетителей. В этом кабинете она всегда чувствовала себя студенткой, провалившей экзамен, и одновременно — дочерью, вернувшейся домой. Это раздражало. — Мне навязывают протокол, — сказала она. — PR-отдел решает, какие слова я могу использовать в анамнезе. Джозеф закрыл книгу и Диана увидела автора. Это был Ялом. Конечно, он Экзистенциалисты всегда считали, что главное — не вылечить симптом, а понять, зачем человеку его ад. — А какие слова ты хочешь использовать, Ди? — он посмотрел на неё поверх очков. — «Монстр»? «Хищник»? — «Пациент», — жестко ответила она. — Я хочу видеть пациента. А мне подсовывают национальное достояние, которое нельзя поцарапать. — Ты боишься не протокола, — Джозеф снял очки и потер переносицу. — Ты боишься, что он окажется обычным. Или, что еще хуже, что он окажется обаятельным. Диана фыркнула, скрестив руки на груди. Защитная поза. — Я не поддаюсь очарованию. У меня иммунитет. — У тебя не иммунитет, а скафандр. — Джозеф тяжело вздохнул и медленно поднялся. Он подошел к маленькому столику, где стоял чайник. — Ты ведь уже решила, кто он, правда? Спортсмен, нарцисс. Привык брать все, что хочет. Ты уже поставила диагноз, даже не видя его. Это называется предубеждение, доктор Морген. — Это называется статистика, — парировала Диана. — Мужчины с таким уровнем власти и физического превосходства редко понимают слово «нет». Для них это просто начало переговоров. — А если он не такой? Вопрос повис в воздухе. — Тогда я это увижу. — Увидишь ли? — Джозеф повернулся к ней, и в его голосе прозвучала та самая нота, которую она ненавидела — нота сомнения в её божественной безошибочности. — Ты ищешь подтверждение своей картины мира, Диана. Твой мир — это место, где сильные мужчины всегда опасны, а женщины всегда жертвы, даже если они молчат. Но жизнь сложнее схемы. Что ты будешь делать, если этот парень окажется... сломанным? Не злым, а травмированным? Диана почувствовала, как внутри закипает холодная злость. Чертов старик. Он всегда бил туда, где не было брони. — Сломанные вещи чинят. Или выбрасывают, если они опасны. Я здесь, чтобы определить разницу. Она встала. Боль в ноге дернула так резко, что она едва не поморщилась, но удержала лицо каменным. — Спасибо за чай, которого ты не предложил. — Диана, — он остановил её у двери голосом. — Не пытайся его победить. Терапия — это не хоккей. Здесь нет счета. Она вышла, не ответив. Победа была единственным, что имело значение. Если ты не победил хаос, значит, хаос поглотил тебя. До встречи оставался всего час. Диана вернулась в свой кабинет и пдотно закрыла дверь. Ей нужно было пересобраться. Ordnung (Порядок). Она подошла к зеркалу. Черная блузка, которую запретила Клара. Глухой ворот, длинные рукава. Ткань, похожая на броню. Она не стала её переодевать. Пусть это будет её первый акт сопротивления. Если им нужно доверие, пусть он заслужит его, пробившись через её защиту. Она сняла очки и протерла их специальной салфеткой из микрофибры. Медленно, тщательно, каждый миллиметр стекла. Мир без очков был слишком ярким, чересчур навязчивым. Надевая их обратно, она возвращала себе право смотреть, не будучи увиденной. На столе завибрировал рабочий планшет. Пришло письмо от Томаша Бартожа. Адвокат Матея. Диана села за стол, выпрямив спину так, что позвонки хрустнули. Боль в пояснице стала фоновым шумом, привычным, как гул холодильника. Она открыла файл. Ожидала увидеть юридические формулировки, выписки из полицейского протокола, может быть, характеристики от тренера. Но то, что она увидела, заставило её пальцы сжаться на корпусе планшета. Это была не защита клиента, а нападение на жертву. Бартож прислал ей досье на девушку. На ту, чьего имени Диана даже не знала. Фотографии из социальных сетей: вечеринки, бокалы, открытые платья. Скриншоты переписок с подругами двухлетней давности, вырванные из контекста фразы вроде «люблю плохих парней» или «хочу богатого мужа». Внизу была приписка от адвоката: «Уважаемая доктор Морген. Обратите внимание на паттерн поведения заявительницы. Истероидный тип, склонность к драматизации, поиск внимания. Матей стал жертвой провокации. Нам важно, чтобы ваше заключение отражало психоэмоциональную нестабильность обвиняющей стороны как фактор давления на моего клиента». Диана отшвырнула планшет. Он скользнул по гладкой поверхности стола и ударился о горшок с кактусом. Они не хотели правды о Матее. Они хотели, чтобы она, Диана Морген, женщина и врач, дала им научное обоснование того, что «эта стерва сама виновата». Они хотели превратить её диагноз в дубину, которой можно добить жертву в суде. «Ошибки непростительны», — прошептала она. Но еще непростительнее было участие в травле. Диана почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Ей казалось, что она контролирует ситуацию, но на самом деле её просто использовали как дорогой инструмент в чужой грязной игре. И Матей Рожновски был в центре этого. Он позволил этому случиться. Или он сам это заказал? Она посмотрела на часы. 13:55. Служебный лифт должен был дзынькнуть с минуты на минуту. Диана встала. Боль в ноге исчезла, вытесненная адреналином. Она подошла к раковине в углу кабинета, включила ледяную воду и подставила запястья под струю. Секунда, две, три. Пульс замедлился. Она вытерла руки бумажным полотенцем, скомкала его и бросила в урну. Затем вернулась за стол, пододвинула к себе чистый лист бумаги и ручку. Никаких планшетов. Только её почерк. Когда в дверь постучали — коротко, уверенно, по-хозяйски — она была готова. Она не собиралась быть «мягкой». Она готовилась быть хирургом, который режет без анестезии, чтобы найти опухоль. — Войдите, — сказала она. По-немецки. Спохватилась, но было поздно. Дверь уже открылась. На пороге стоял капитан «Пражских львов».