Глава 4. Лёд

Стадион «Пражских львов» спал, но это был сон огромного, опасного животного. Снаружи здание напоминало бетонный саркофаг, выброшенный на берег Влтавы. Низкое, серое небо давило на плоскую крышу. Было всего семь утра. Прага ещё только протирала глаза, гремела первыми трамваями, но здесь, в районе Голешовице, время текло иначе. Диана вышла из такси и сразу пожалела, что не надела термобелье. Холод был сырым, липким, он не кусал кожу, а просачивался сквозь пальто прямо в кости. Левая нога отозвалась мгновенно. Сначала это было похоже на слабый электрический разряд где-то глубоко в бедре, потом боль стекла вниз, к колену, и сгустилась там тяжёлым, свинцовым шаром. — Verdammt, — выдохнула она в шарф. Немецкий язык был её капсулой. Когда мир становился враждебным, она уходила в лингвистическое природное убежище. Она подошла к служебному входу. Охранник, сонный мужчина с лицом, похожим на печёную картофелину, долго изучал её пропуск, подписанный Кларой Новотной. — Тренировка закрытая, пани, — буркнул он, возвращая пластик. — Никаких фото. Капитан увидит телефон — разобьёт. — Я не журналист. Я врач. Он хмыкнул, оглядев её с ног до головы. Чёрное пальто, строгие ботинки, очки в тонкой оправе. Здесь, среди запахов разогревающей мази и пота, она выглядела как инородное тело. Ошибка в двоичном коде. Диана прошла через турникет. Внутри стадион пах иначе. Это был сложный, химический запах: аммиак от холодильных установок, сырая резина, старый бетон и что-то ещё — резкое, мужское. Запах адреналина, который въелся в стены за десятилетия. Ей нужно было подняться на трибуны. Лифт не работал — на дверях висела табличка «Техническое обслуживание». Лестница. Диана посмотрела на уходящие вверх бетонные ступени. Их было много. Они были крутыми, серыми и грязными. «Это просто ступени», — сказала она себе. «Это не наказание». Она начала подъём. Первый пролёт дался легко. На втором спина напомнила о себе. Поясница натянулась, как тетива. Каждая ступенька отдавалась в позвоночнике глухим ударом. Тело кричало: «Остановись, сядь, спрячься». Диана сжала зубы так, что заболели скулы. Она не могла позволить себе хромать. Хромота — это уязвимость. Уязвимость здесь, в храме физической силы, была бы приговором. Она поднималась, считая шаги. Двадцать один. Двадцать два. Мимо пробежали двое техников с баулами. Они двигались легко, пружинисто. Их тела были созданы для этой среды. Диана чувствовала себя сделанной из стекла и проволоки. Наконец она толкнула тяжёлую дверь и вышла в чашу арены. Пространство ударило по ней масштабом. Тысячи пустых кресел, уходящих вверх, создавали эффект вакуума. В центре, под ярким, хирургическим светом прожекторов, лежало белое поле льда. Здесь было ещё холоднее. Диана плотнее запахнула пальто и нашла место в пятом ряду, подальше от проходов. Она достала из сумки футляр, вынула очки, протёрла стёкла. Этот жест успокаивал. Пока она протирает очки, время стоит на месте. Она надела их, и картинка внизу обрела бритвенную резкость. Команда уже была на льду. Двадцать человек в тренировочных джерси. Скрежет лезвий о лёд сливался в единый, шипящий звук, похожий на помехи в радиоэфире. Диана искала его недолго. Найти капитана оказалось даже слишком легко. Не потому, что он был самым крупным или громким, а потому, что вся геометрия движения на льду выстраивалась вокруг него. Матей Рожновски был в центре. В кабинете он казался большим, занимающим слишком много места. Здесь, на льду, он стал… компактным, экономичным. Диана наблюдала, как он принимает шайбу. Никакого лишнего замаха. Никакой театральности. Он обрабатывал снаряд мягко, почти нежно, а через долю секунды шайба уже летела через половину площадки, ложась точно на клюшку партнёру. Он не улыбался. Лица под визором шлема было не разглядеть, но язык тела говорил громче мимики. Плечи расслаблены, голова поднята. Он беспрерывно сканировал пространство. «Туннельное зрение», — вспомнила она его слова. «Мир исчезает». Тренер, коренастый мужик с сиплым голосом, дал свисток. Упражнение «три в два». Атака. Матей сорвался с места. Его скорость пугала. Это была не человеческая скорость бега, а стремительное скольжение, нарушающее законы трения. Он влетел в зону, качнул корпусом, убирая защитника, и… не бросил. Он отдал пас назад, не глядя. На пустые ворота. Партнёр замкнул. Гол. — Хорошо! — рявкнул тренер. Диана почувствовала странное разочарование. Она ожидала эгоизма. Она искала нарцисса, который тянет одеяло на себя, который хочет забить сам, чтобы получить дофаминовую подпитку. Матей не искал гола. Он искал решение. Внезапно свисток прозвучал снова. Резко, визгливо. Один из молодых игроков, номер 37, замешкался на синей линии. Шайба перескочила через клюшку, атака захлебнулась. Тренер набрал воздуха в грудь, чтобы заорать. Диана знала этот тип мужчин. Они верят, что крик — это топливо. Что унижение закаляет сталь. Её отец был таким. Он не тренировал команду, он тренировал семью, но методы были те же. Но тренер не успел начать свою тираду. Матей поднял руку. Один жест — и на льду воцарилась тишина. Тренер закрыл рот, выдохнув пар. Капитан подъехал к провинившемуся парню. Тот стоял, опустив голову, опираясь на клюшку, как на костыль. Весь его вид кричал: «Бей меня, я заслужил». Диана подалась вперёд, вцепившись пальцами в ледяной пластик сиденья. Сейчас. Сейчас маска слетит. Сейчас он покажет свою суть. Власть развращает, а абсолютная власть на льду развращает абсолютно. Матей подъехал вплотную. Он был выше парня на голову. Он мог бы раздавить его авторитетом, просто нависнув сверху. Вместо этого Матей ударил клюшкой по щиткам парня, звонко. Парень вздрогнул и поднял голову. Матей что-то сказал. Диана не слышала слов, но видела артикуляцию. Фраза была короткой. Три, может быть, четыре слова. Он не орал. Он даже не снял перчатку, чтобы жестикулировать, а смотрел парню прямо в визор. Парень моргнул. Краска залила его лицо — Диана видела это даже с трибуны. Но это был не стыд униженного, а стыд человека, которому показали ошибку в чертеже. Парень кивнул. Матей не стал хлопать его по спине, утешать или улыбаться. Он просто развернулся и покатил на точку вбрасывания. — Ещё раз! — крикнул он. Упражнение повторилось. На этот раз номер 37 принял шайбу идеально. Диана откинулась на спинку кресла. Боль в ноге пульсировала в такт сердцу. Это было не то, что она искала. Это был не садизм. И не нарциссизм. Это была функциональность. Он относился к игрокам не как к людям с чувствами, а как к узлам механизма. Если шестерёнка заедает, ты не орёшь на неё. Ты её смазываешь. Или меняешь. Эмоции здесь лишние. Эмоции — это трение, которое снижает КПД. «Он такой же, как ты», — снова шепнул голос Джозефа в её голове. «Ты лечишь так же. Ты не сочувствуешь, ты чинишь». Эта мысль была неприятной. Она уколола сильнее холода. Внезапно динамика на льду изменилась. Началась двусторонняя игра. Скорости выросли, удары о борта стали жёстче. У ворот началась свалка. Матей боролся на пятачке, пытаясь закрыть обзор вратарю. Защитник толкнул его в спину. Матей потерял равновесие и влетел во вратаря. Оба рухнули на лёд сплетением тел и экипировки. Грохот был страшный. Свисток молчал — игровая ситуация. Диана замерла. Её профессиональный взгляд мгновенно выхватил неестественный угол падения вратаря. Колено. Она ожидала, что Матей вскочит первым. Что он будет апеллировать к судье (которого сейчас не было) или к тренеру. Что он проверит свою амуницию. Нарцисс всегда сначала проверяет себя. Но Матей остался на льду. Он стоял на коленях над вратарём. Снял перчатку. Голой рукой коснулся шлема лежащего. Наклонился к решётке маски. Вратарь попытался встать. Матей положил руку ему на грудь, удерживая. — Лежи, — донеслось эхом до Дианы. Он повернулся к скамейке и сделал жест врачу — скрещённые руки. Спокойно, без паники. Врач выбежал на лёд. Матей отъехал в сторону, давая место профессионалу, но не ушёл. Он стоял рядом, опираясь на клюшку, и смотрел. Не на табло. Не на тренера, а на колено своего товарища. Его поза выражала выражала… сканирование. Оценку ущерба. «Сколько времени займёт восстановление? Кто встанет в ворота завтра? Как перестроить защиту?» Диана видела, как работает его мозг. Это был компьютер, пересчитывающий переменные. Врач помог вратарю подняться. Тот мог наступать на ногу, но хромал. Матей подъехал, подставил плечо с другой стороны. Они довезли его до бортика. Когда вратарь сел на скамейку, Матей ударил его клюшкой по щитку — тот же жест, что и с молодым игроком. «Живой. Работаем дальше». И мгновенно вернулся в игру. Никакой драмы. Диана почувствовала, как трещина в её диагнозе стала шире. Садист наслаждался бы болью. Нарцисс был бы раздражён тем, что игра прервана. Матей просто перестроил систему. Но если он так контролирует всё вокруг… если он замечает микротравму у вратаря за секунду… как он мог не заметить состояние женщины в том отеле? Как он мог «просто уйти», не заметив, что она разрушена? Либо он врёт. Либо в той комнате его «сканер» отключился. Тренировка закончилась через двадцать минут. Игроки потянулись в раздевалку, гремя коньками по резиновым коврикам. Пар валил от их голов, как от загнанных лошадей. Матей остался на льду последним. Он собрал шайбы. Сам. Не доверил это новичкам. Когда он подъехал к бортику и увидел Диану, он не удивился, а просто кивнул, стягивая шлем. Его лицо было красным, мокрым, но дыхание уже восстановилось. Он вытер лоб рукавом джерси. — Вы замерзли, — сказал он вместо приветствия. — Я в порядке. — У вас губы синие. И вы держитесь за ногу. Диана одёрнула руку от бедра. Она даже не заметила, как начала растирать больное место. — Профессиональная деформация, пан Рожновски? Вы всех сканируете? — Только тех, кто пытается казаться железным. Он перемахнул через борт с лёгкостью, которая казалась оскорбительной для её ноющей спины. Теперь, стоя на коньках на резиновом покрытии, он был выше её на две головы. Огромный, пахнущий потом и холодом. — Вы видели то, что хотели? — спросил он. — Я видела, как вы помогли вратарю. — Это Лукаш. Он мой друг. — А если бы это был не друг? Если бы это был противник? Матей посмотрел на пустой лёд. — Если бы он лежал и не мог встать — я бы тоже позвал врача. Мы не на войне, доктор. Мы играем. — Вы сказали «мы играем». Но для вас это не игра. Это структура. Вы контролировали каждое движение того мальчика, номера 37. Вы контролировали падение Лукаша. — Кто-то должен. — В ту ночь, — Диана шагнула к нему, сокращая дистанцию, нарушая его личное пространство, — в ту ночь в отеле. Вы тоже «контролировали»? Или вы «играли»? Матей замер. Он начал расшнуровывать коньки, но остановился. — Я сказал вам правду. Я потерял нить. — Нет, Матей. Сегодня я видела человека, который не теряет нить. Человека, который замечает, что у врача на трибуне синие губы, находясь в сорока метрах от неё. У вас феноменальное периферийное зрение. Она сняла очки. Посмотрела ему в глаза — снизу вверх, без защиты стекла. — Вы сказали, что ушли сразу. Что вы не помните деталей, потому что спешили спать. — Да. — Это ложь. Слова упали тяжело, как камни. Матей выпрямился. Его лицо закрылось. — Почему вы так решили? — Потому что человек с вашим типом контроля не уходит из «грязной» ситуации, не оценив ущерб. Вы бы проверили её. Вы бы проверили коридор. Вы бы убедились, что за вами нет хвоста. Вы не бросаете шайбы на льду после тренировки, Матей. Вы собираете их сами. Вы не оставляете хаос. Он молчал. В тишине было слышно, как гудит трансформатор под сводами крыши. — Вы помните её, — прошептала Диана. — Вы помните всё. Каждую секунду. Вы просто не хотите мне это говорить. Матей открыл рот, чтобы ответить, но его перебил звук шагов. Из коридора вышел мужчина. Невысокий, плотный, в пуховике с эмблемой клуба. Это был помощник тренера, тот самый, что кричал на номер 37. — Кэп! — крикнул он, не глядя на Диану. — Томаш звонил. Бартож. Спрашивает, где записи. Матей не обернулся. Он продолжал смотреть на Диану. — Какие записи? — С камер отеля, — помощник подошёл ближе, вытирая руки полотенцем. — Он говорит, отель тянет резину. Говорит, что в то время, когда ты якобы ушёл — в два ночи — на камерах в лобби пусто. Тебя там не было. Диана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не от боли. От факта. — В два ночи? — переспросила она, глядя на Матея. — Вы сказали мне, что ушли в два. Помощник тренера замер, поняв, что ляпнул лишнее при постороннем. — Эм... я, наверное... — Иди, Карел, — тихо сказал Матей. — Но Томаш... — Иди! — голос резанул воздух, как хлыст. Тот самый голос, которого Диана не слышала на льду. Голос агрессии. Карел исчез в коридоре мгновенно. Диана и Матей остались одни. Она надела очки. Медленно. Тщательно. — В два ночи вас не было в лобби, — сказала она. — А в номере вы, по вашим словам, уже не были. Где вы были, Матей? Он стоял неподвижно, всё ещё в коньках, возвышаясь над ней. Его «структурный контроль» рассыпался на глазах. В его взгляде появилась не злость. Пустота. — Я не знаю, — произнёс он. И это прозвучало страшнее любого признания. — Я помню, что вышел из двери номера. А следующее, что я помню — я стою на мосту. И уже четыре утра. — Два часа, — Диана покачала головой. — У вас провал в памяти на два часа. Сразу после возможного акта насилия. — Я не... — Это называется диссоциативная фуга, Матей. Или алкогольная амнезия. Или... — она сделала паузу. — Или вы лжёте, чтобы скрыть то, что вы делали эти два часа. Например, возвращались, чтобы запугать её. — Я не возвращался! — Тогда где вы были? Он молчал. Его руки, сжимающие клюшку, дрожали. Едва заметно. Диана почувствовала, как профессиональный азарт смешивается с ужасом. Кейс перестал быть «чистым». Если у него провал в памяти — он ненадёжный рассказчик. Он может быть искренне уверен в своей невиновности, будучи виновным. — Мне нужно заключение нейропсихолога, — сказала она сухо, отступая на шаг. — И МРТ. И токсикологию. Если вы хотите, чтобы я вас защищала, вы перестанете играть в героя. Вы станете пациентом. Она развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг по бетону отдавался болью в спине, но теперь Диана приветствовала эту боль. Боль была реальной. А Матей Рожновски был загадкой, которая только что стала опасной. — Доктор Морген! — окликнул он её. Она остановилась, не оборачиваясь. — Я не возвращался, — сказал он ей в спину. Голос звучал глухо. — Я знаю это, потому что у меня не было ключа. Я оставил карту в номере. Диана замерла. Оставил карту. Захлопнул дверь. Отрезал путь назад. Это звучало как правда. Но тогда где он был два часа в чужом городе, зимой, без верхней одежды (если он ушёл в спешке)? Она не ответила. Толкнула тяжелую дверь и вышла в пражское утро, которое было таким же серым и непроницаемым, как память капитана. В кармане пальто завибрировал телефон. Сообщение от Клары Новотной (PR): «Меценат спрашивает, когда будет пресс-релиз. У нас есть время до пятницы. Надеюсь, визит на стадион развеял твои сомнения?» Диана посмотрела на экран и горько усмехнулась. Сомнения только начинались. И теперь они касались не только насилия. Они касались самого разума того, кого страна называла своим героем.