Глава 8. Свидетель

Дорога до Брно была серой лентой, разрезающей мокрые поля Моравии. Туман лежал в низинах, как грязная вата. Диана ехала молча, выключив радио. Единственным звуком был шум шин по асфальту и редкие удары «дворников», стирающих с лобового стекла мелкую морось. Её левая нога ныла монотонно, привычно, как старый долг. Диана перекладывала ногу на педаль, меняла положение, но боль не уходила. Она сидела глубоко в бедре, напоминая: ты выходишь из зоны контроля. Ты едешь туда, где твои былые заслуги не имеют власти. Клиника в Брно располагалась в современном здании из стекла и бетона на окраине города. Никаких старинных особняков, никаких меценатов с тайными мотивами. Просто медицина. Функциональная, чистая, без лишнего пафоса. Диана припарковалась, проверила себя в зеркале заднего вида. Бледная кожа, стянутые в хвост волосы, очки. Броня на месте. Она вошла в холл. Девушка на ресепшене, молодая, с пирсингом в носу, посмотрела на неё без интереса. — К кому? — Я доктор Морген. У меня встреча с Еленой… — Диана запнулась. Она не знала фамилии. В папке Марие было только имя. — С Еленой Новаковой? — подсказала девушка, сверившись с компьютером. — Кабинет 204. Второй этаж. Лестница. Опять. Диана поднималась медленно. Каждая ступень отдавалась в позвоночнике. Ein. Zwei. Drei. Счёт помогал. Дверь 204 была приоткрыта. Диана постучала костяшками пальцев по косяку. — Войдите. Голос был тихим, но не слабым. Не дрожащим. Диана вошла. Кабинет был маленьким, типичным для групповой терапии: несколько кресел по кругу, кулер с водой, плакат с анатомией мозга на стене. У окна, спиной к ней, стояла девушка. Она была невысокой. Тёмные волосы, стриженные под каре, закрывали шею. На ней были простые джинсы и объёмный серый свитер, в котором она казалась ещё меньше. Елена обернулась. Диана ожидала увидеть слёзы. Красные глаза. Трясущиеся руки. Истерику, о которой говорил Бартож. Или холодную расчётливость хищницы. Она увидела усталость. Глубокую, въевшуюся в черты лица усталость человека, который не спал неделю. Тёмные круги под глазами, сухие губы. Но взгляд был ясным. Умным. — Доктор Морген, — сказала Елена. Она не протянула руку. Она просто стояла, скрестив руки на груди. Защитная поза. — Здравствуйте, Елена. Спасибо, что согласились. — Я согласилась не ради вас, — ответила она. — Я согласилась, чтобы вы перестали придумывать меня. Диана кивнула. Справедливо. — Можно сесть? Елена указала на кресло. Сама села напротив, поджав ноги. Она не выглядела как пациентка. Она выглядела как студентка, которая пришла на сложный экзамен, к которому не готовилась, но который обязана сдать. — Вы работаете на него, — сказала Елена. Утверждение, не вопрос. — Я работаю на клинику, которая проводит его освидетельствование. — Это одно и то же. — Нет. Моя задача — объективность. Елена усмехнулась. Коротко, без веселья. — Объективность? Когда речь идёт о национальном герое? О капитане, который привёз золото? Доктор, вы живёте в Чехии. Здесь хоккей — это религия. А вы — инквизитор, который должен решить, сжечь ведьму или канонизировать святого. Диана сняла очки. Протёрла их. — Я не инквизитор, Елена. Я психиатр. И я здесь, чтобы услышать вашу версию. — Версию? — Елена посмотрела в окно. — У меня нет версии. У меня есть память. Которая работает странно. Кусками. Как разбитое зеркало. — Расскажите мне о том, что вы помните. Елена молчала. Она крутила на пальце простое серебряное кольцо. — Вы читали досье, которое собрал его адвокат? — спросила она вдруг. — Да. — Там написано, что я пила. Что я флиртовала. Что я пошла к нему в номер добровольно. — Да. — Это правда, — сказала Елена. — Я пила. Я флиртовала. И я пошла к нему в номер. Потому что он мне нравился. Он был… живым. Не картинкой с плаката. Он шутил. Он слушал. Диана почувствовала укол. «Он слушал». Матей умел слушать. Это была часть его обаяния, часть его контроля. — Что случилось в номере? — спросила Диана. Голос её стал тише, мягче. Инструментальная мягкость включилась сама собой. Елена посмотрела на неё прямо. — Сначала всё было хорошо. Мы целовались. Это было… по обоюдному согласию. Но потом темп изменился. Он стал… быстрее. Жёстче. — Он причинил вам боль? — Физическую? Нет. Не сразу. — Елена замолчала, подбирая слова. — Он просто перестал меня замечать. Я превратилась в объект. В функцию. Функция. Слово, которое использовала сама Диана. Слово, которое использовал Матей, описывая свою игру. — Я сказала ему: «Подожди». — Елена произнесла это тихо, но чётко. — Я сказала: «Не так быстро». — Он услышал? — Он услышал звук. Но он не услышал смысла. Он подумал, что это игра. Что это кокетство. Он улыбнулся и продолжил. — Вы пытались его остановить? Физически? Елена горько усмехнулась. — Вы видели его, доктор? Он весит сто килограммов мышц. Я вешу пятьдесят пять. Если бы я начала драться, он бы даже не заметил. Или это бы его раззадорило. — И что вы сделали? — Я замерла. Слово упало в тишину кабинета, как камень в воду. Замерла. Реакция «бей, беги или замри». Самая древняя. Самая честная. — Я просто… выключилась, — продолжила Елена. Её голос стал монотонным, лишённым интонаций. Диссоциация. Она рассказывала это так, словно это случилось с кем-то другим. — Я смотрела на потолок. Там была трещина. Похожая на реку. Я думала о том, что мне нужно завтра на работу. Что я не выключила утюг. Я ушла из тела. Диана почувствовала, как по спине пробежал холод. Она знала это состояние. Когда отец орал, когда летели тарелки, она тоже «уходила». Смотрела на узор обоев. Считала цветы. Становилась невидимкой. — Я не знаю, насиловал ли он меня юридически, — сказала Елена, глядя в пустоту. — Я не кричала «нет». Я не царапалась. Я просто перестала существовать для него. Я стала мебелью. Манекеном. — А он? — спросила Диана. — Что делал он? — Он продолжал. Какое-то время. А потом… он вдруг остановился. — Почему? — Я не знаю. Может быть, он почувствовал, что я не здесь. Что я труп. Он отстранился. Посмотрел на меня. Елена замолчала. Её руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — В его глазах не было злости. Не было садизма. Там было… удивление. Как будто он вдруг обнаружил, что он в комнате не один. — Что он сказал? Елена подняла глаза на Диану. В них стояли слёзы, но они не лились. — Он ничего не сказал. Он встал. Одел джинсы. Надел футболку. Взял телефон. И вышел. — Он не извинился? — Нет. — Он не спросил, как вы? — Нет. — Он просто ушёл? — Да. Как будто меня там не было. Как будто он просто… закончил тренировку и пошёл в душ. Диана почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Равнодушие. Матей на стадионе. «Иногда оно хуже». Он не хотел причинить боль. Ему было всё равно. Он использовал её тело для разрядки, а когда понял, что «инструмент» сломался (замер), просто прекратил использование. Это не было насилием в смысле «нападения». Это было насилием в смысле «отмены субъектности». Он отменил её как человека. — Я лежала там ещё час, — сказала Елена. — Я не могла пошевелиться. Я думала: «Может, я сама виновата? Может, я дала повод? Может, так и должно быть?» Она вытерла сухой глаз тыльной стороной ладони. — А потом я поняла. Нет. Так не должно быть. Я человек. Я не кукла для битья. Я живая. Диана сняла очки. Ей нужно было видеть Елену без стекла. Без фильтра. — Елена, — сказала она тихо. — Матей говорит, что у него провал в памяти. Что он не помнит два часа после того, как вышел. Елена посмотрела на неё с недоверием. — Он врёт. — Я не уверена. Медицински это возможно. Алкоголь, стресс, диссоциация. Но камеры показывают, что он не выходил из отеля до четырёх утра. Елена нахмурилась. — Он вышел из номера в два. Я слышала, как хлопнула дверь. — Он мог остаться в коридоре. — Нет. Я слышала шаги. Уходящие. — Вы уверены? — Да. У него тяжёлая походка. Как у медведя. Диана кивнула. Матей ходил тяжело, уверенно. — Елена, — Диана подалась вперёд. — Было ли что-то ещё? Какая-то деталь? Слово? Жест? Что-то, что могло бы объяснить его состояние? Елена задумалась. Она крутила кольцо на пальце. — Когда он одевался… он бормотал что-то. — Что? — Я не расслышала всё. Но одну фразу я запомнила. — Какую? — Он стоял у зеркала. Застёгивал ремень. И сказал… — Елена нахмурилась, вспоминая. — Он сказал: «Не драматизируй. Это просто спорт». Диана замерла. «Это просто спорт». Матей в кабинете говорил: «В хоккее, когда ты выходишь один на один…». Он сравнивал секс с игрой. С матчем. Для него это было соревнование. Но было кое-что ещё. Интонация. — Как он это сказал? — спросила Диана. — Зло? — Нет. — Елена покачала головой. — Устало. Как будто он уговаривал сам себя. Или… как будто он повторял чьи-то слова. «Не драматизируй. Это просто спорт». Фраза, которую мог сказать тренер после проигранного матча. Или отец, когда сын разбил коленку. Фраза, которая обесценивает боль. Которая превращает травму в статистику. — Вы уверены, что он сказал это вам? — уточнила Диана. — Нет. Он смотрел в зеркало. Он говорил это своему отражению. Диана откинулась на спинку кресла. Боль в ноге стала почти невыносимой, но теперь она знала почему. Пазл сошёлся. Матей не просто «забыл». Он диссоциировал. В тот момент, когда Елена замерла, он увидел в ней… кого? Себя? Слабого? Побеждённого? И его психика включила защиту. «Это просто спорт». Это не насилие. Это игра. В игре бывают силовые приёмы. Он убедил себя, что ничего страшного не произошло. И именно поэтому он смог уйти так спокойно. Потому что для него в той комнате не было жертвы. Там был проигравший. — Елена, — сказала Диана. — Спасибо. Елена посмотрела на неё устало. — Вы ему поверите? Вы напишете, что он здоров? — Я напишу, что у него проблемы с реальностью. И что он может быть опасен. Не потому, что он садист. А потому, что порой он не видит людей. Елена кивнула. — Этого достаточно. — Вы будете подавать в суд? — Я не знаю. Бартож угрожает мне исками за клевету. Моя семья в ужасе. Пресса уже начала копать. — Она горько усмехнулась. — Я просто хочу, чтобы он знал. Чтобы он помнил. Что я — не функция. — Я передам ему это. Диана встала. Её тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом. Встреча закончилась. Она получила то, что хотела. Правду. Но эта правда не принесла облегчения. Она принесла понимание: Матей не монстр. Он продукт системы, которая учит мужчин, что победа важнее эмпатии. Что «нет» — это просто препятствие, которое нужно обойти. Что боль — это слабость, которую нужно игнорировать. «Не драматизируй. Это просто спорт». Диана вышла из кабинета. В коридоре было пусто. Только гудение ламп дневного света. Она достала телефон. Набрала сообщение Матею. Не как врач. Как свидетель. «Она не драматизировала, Матей.» Отправила. И пошла к лестнице. Вниз. К выходу. К своей машине, которая увезёт её обратно в Прагу, в мир, где PR-отдел уже готовит пресс-релиз о «недопонимании». Но теперь Диана знала: никакого недопонимания не было. Было уничтожение. Тихое. Будничное. Спортивное.