Глава 20. Мюнхенский экспресс

Среда началась с дождя. Это был не зимний снег, который укрывал и прощал, а холодный, серый поток воды, смывающий остатки белизны с крыш Праги. Он барабанил по карнизу кабинета Дианы монотонно, настойчиво, как метроном, отсчитывающий время до неизбежного. На экране монитора светился билет. Praha hl.n. — München Hbf. Отправление в 14:33. Диана смотрела на него уже десять минут. Ей не нужно было ехать. Она могла позвонить. Могла написать ещё одно сообщение. Могла отправить матери книгу о созависимости. Но она знала: это будет полумерой. Это будет диагностика по фотографии. Лечение по переписке. Чтобы понять болезнь, нужно войти в палату. А её палата была там, в квартире на окраине Мюнхена, где запах нафталина смешивался с запахом страха. Она встала. Боль в левой ноге была глухой, фоновой, как шум дождя. Тело не сопротивлялось. Оно смирилось. Кабинет Петра Гавела был пропитан запахом дорогого табака, хотя курить в клинике было запрещено. Медицинский директор сидел за своим огромным столом, перебирая бумаги. Он выглядел уставшим. Скандал с Матеем улёгся, но осадок остался — тот самый липкий осадок недоверия, который не смыть никакими пресс-релизами. — Отпуск? — он поднял брови. — Сейчас? Диана, у нас лист ожидания на три месяца. После кейса Рожновского все хотят к тебе. — Мне нужно уехать. По семейным обстоятельствам. — Что-то с матерью? — Да. Это была правда. С матерью было «что-то». Не инфаркт, не инсульт. Хроническая болезнь души, которую Диана игнорировала тринадцать лет. Гавел вздохнул. Он снял очки, потёр переносицу. — На сколько? — Три дня. Пятница, суббота, воскресенье. В понедельник я буду. — Хорошо. Но, Диана... — он посмотрел на неё поверх очков. — Не привози оттуда новых проблем. Нам хватило одного «честного диагноза». — Я еду не работать, Петр. Я еду домой. — Домой? Я думал, твой дом здесь. Диана промолчала. Дом — это место, где ты чувствуешь себя в безопасности. Клиника была её крепостью, но не домом. А Мюнхен... Мюнхен был местом преступления. Она вышла из кабинета, чувствуя спиной его взгляд. Гавел боялся. Он боялся, что она сломается. Что «лучший диагност» окажется просто женщиной с багажом. И он был прав. Перед отъездом она зашла к Хане. Это был внеплановый визит. Ей нужно было... благословение? Нет. Разрешение. Разрешение на войну. В кабинете на Штефаниковой было тихо. Дождь здесь был слышен лучше — старые стены резонировали. Хана сидела в своём кресле, читая книгу. Она не удивилась. — Я уезжаю, — сказала Диана с порога. — Куда? — В Мюнхен. К матери. Хана закрыла книгу. Отложила её на столик. — Зачем? — Чтобы поговорить. Чтобы увидеть её. Чтобы понять, почему она предала меня. — Вы едете за правдой? — Да. — Или за победой? Диана замерла. Она не думала об этом. Но внутри неё жило желание... предъявить счёт. Бросить матери в лицо дневники. Сказать: «Смотри! Ты знала! Ты видела!» Победить в споре, который длился тридцать лет. — Я хочу понять, — сказала она. — Понять — это не значит оправдать, — ответила Хана. — И это не значит обвинить. Понять — это увидеть механизм. Вы едете вскрывать старый механизм, Диана. Будьте готовы к тому, что там, внутри, окажутся не только ржавые шестерёнки, но и живая плоть. Диана сняла очки. Положила их на столик рядом с книгой Ханы. Линзы отражали серый свет окна. — Я боюсь, — призналась она. — Это нормально. Вы возвращаетесь в место, где вы были беспомощны. — Я больше не беспомощна. — Вы взрослая женщина. Но та девочка... она всё ещё там. У шкафа. Диана посмотрела на очки. Оставить их здесь? Как залог? Как обещание вернуться? Или взять с собой? Как оружие? Она протянула руку. Коснулась оправы. Холодный пластик. Взяла. Надела. Мир стал еще более чётким. Дождь за окном превратился в отдельные капли. — Я вернусь, — сказала она. — Я буду ждать, — ответила Хана. Вокзал Praha hlavní nádraží был похож на муравейник. Шум, объявления на трёх языках, запах кофе и мокрой одежды. Диана шла сквозь толпу, сжимая ручку небольшого чемодана. Она двигалась быстро, целеустремлённо, разрезая поток людей, как ледокол. Платформа 3. Поезд EuroCity. Синий вагон. Она нашла своё место. У окна. Лицом по ходу движения. Она не любила ездить спиной вперёд. Ей нужно было видеть, куда она едет. Контроль. Поезд тронулся мягко, почти незаметно. Прага поплыла за окном — серые дома, граффити на стенах, мосты через Влтаву. Дождь усилился. Капли чертили на стекле диагональные линии, перечёркивая город. Диана достала книгу, но не читала. Она смотрела в окно. Тринадцать лет назад она ехала в обратном направлении. Ей было девятнадцать. Отец умер три месяца назад. Мать плакала на перроне, умоляла остаться. «Мы же семья! Ты не можешь бросить меня одну!» Диана не плакала. Она стояла у окна, сжимая билет в потном кулаке, и думала только об одном: «Бежать. Быстрее. Дальше». Она бежала от тишины, которая наступила в квартире после похорон. От запаха лекарств. От маминых глаз, в которых была не скорбь, а... растерянность. Мать потеряла свой смысл жизни. Своего тирана. Своего бога. И она хотела сделать смыслом Диану. Диана уехала. Она построила стену. Из километров, из языка, из профессии. Она стала доктором Морген. И вот теперь она возвращается. Не как беглец. Как следователь. Пейзаж за окном менялся. Холмы Богемии сменились лесами Баварии. Снег, который ещё лежал в Чехии грязными лоскутами, здесь исчез. Германия встретила её дождём. Плотным, тяжёлым, немецким дождём. Граница была невидимой. Просто телефон пиликнул, сообщая о смене оператора. «Willkommen in Deutschland». Диана почувствовала, как тело напряглось. Спина выпрямилась. Челюсти сжались. Она перешла на немецкий. Не вслух. Внутри. Мысли стали короче, жёстче. Глагол ушёл в конец предложения. «Ich muss stark sein». Я должна быть сильной. В вагоне-ресторане пахло сосисками и пивом. Диана заказала кофе. Чёрный. Без сахара. Она смотрела на проплывающие мимо аккуратные домики, чистые станции, идеально ровные дороги. Порядок. Ordnung. Всё, чего хотел отец. Всё, что он пытался построить в их квартире. Здесь это было реальностью. Но за этими идеальными фасадами жили люди. Люди, которые боялись. Люди, которые били по столу. Люди, которые прятались в шкафах. Диана вспомнила Давида. Мальчика с наушниками. Он нашёл способ отгородиться от шума. А она? Она ехала прямо в эпицентр шума. Поезд замедлил ход. «Nächster Halt: München Hauptbahnhof». Диана надела пальто. Застегнула все пуговицы. Поправила шарф. Проверила очки. Они сидели плотно. Броня на месте. Поезд въехал под огромные своды вокзала. Металл, стекло, эхо. Тормоза заскрипели. Диана вышла на платформу. Воздух ударил в нос. Это был особый запах. Запах, который она не чувствовала тринадцать лет, но который её тело помнило на клеточном уровне. Запах сырости, горячей выпечки (брецелей), дизельного топлива и дезинфекции. Запах Мюнхена. Её левая нога дёрнулась. Резко. Больно. Как будто кто-то ударил молотком по колену. Диана пошатнулась, схватилась за поручень вагона. — Alles in Ordnung? (Всё в порядке?) — спросил проходящий мимо мужчина. — Ja, — ответила она автоматически. — Danke. Она выпрямилась. Сделала шаг. Потом ещё один. Боль не уходила. Она стала частью походки. Частью этого города. Диана пошла к выходу в город. Сквозь толпу, говорящую на языке её детства. На языке её травмы. Она искала глазами знакомую фигуру. Маленькую, в сером пальто. Она ехала не за победой. Хана была права. Она ехала за тем, чтобы перестать быть ребёнком, который стоит перед закрытой дверью шкафа. Она вышла из здания вокзала. Дождь лил стеной. Мюнхен был серым, мокрым и абсолютно равнодушным. Как и тринадцать лет назад. Диана глубоко вздохнула. Воздух был холодным. Но это был её воздух. Она вернулась.