Глава 24. Весна без иллюзий

Прага сняла белое. Снег, который ещё неделю назад лежал на крышах и газонах, превратив город в рождественскую открытку, исчез. Вместо него осталась земля — чёрная, жирная, обнажённая. Она пахла сыростью, перегноем и чем-то кислым, как запах старой одежды, которую достали с чердака. Диана шла по улице Французской. Её ботинки оставляли следы на мокром асфальте. В лужах, похожих на нефтяные пятна, отражалось небо — низкое, серое, тяжёлое от влаги. И она сама. Чёрный силуэт, перевёрнутый вниз головой. Раньше она не любила весну. Весна была хаосом. Грязью. Неупорядоченностью. Зима была честнее: холод, лёд, структура кристаллов. Но сегодня эта грязь казалась ей... правильной. Мир не был чистым. Он был вот таким — мокрым, пятнистым, реальным. Она не надела очки. Они лежали в сумке, в футляре. Она видела трещины на фасадах домов, облупившуюся краску, мусор у бордюров. Она видела всё. Левая нога молчала. Удивительно, но боль, которая была её спутницей последние месяцы, отступила. Но вместо лёгкости пришла тяжесть. Не в мышцах — в груди. Как будто сердце стало весить на килограмм больше. Кабинет Ханы Валковой на Смихове был тем же. Тёмное дерево, запах старой бумаги, зеркало с потемневшей амальгамой. Но свет из окна изменился. Он стал резче, жёстче. Он не щадил углы. Диана села в бархатное кресло. Она не расслабилась, но и не напряглась в струну. Она просто заняла место. — Вы выглядите иначе, — сказала Хана. — Я сняла очки. — Не только. Ваше лицо. Оно... разморозилось. Диана провела рукой по щеке. Кожа была тёплой. — Я была у матери. Хана кивнула. Она знала. Диана писала ей из поезда. — И что вы нашли? — Предательство. Слово вырвалось легко. Без запинки. Раньше оно застряло бы в горле, зацепившись за фильтры «понимания» и «анализа». — Расскажите. Диана рассказала про ужин. Про штрудель. Про вопрос о шкафе. Про ответ Хельги: «Я стояла за дверью. Я слышала». В кабинете повисла тишина. Хана не делала пометок. Она смотрела на Диану так, словно видела сквозь кожу. — Что вы чувствуете к ней сейчас? — спросила она. Диана посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях, сжатые в кулаки. Не от страха. От силы. — Злость, — сказала она. — Я чувствую ярость. — На отца? — Нет. Отец был болен. Он был сломан войной. Он был... стихией. Как ураган. Ты не можешь злиться на ураган за то, что он снёс крышу. Ты можешь только прятаться. — А на мать? — Она не была стихией. Она была человеком. Она была взрослой. Она была матерью. И она выбрала не меня. Диана подняла глаза. В них стояли слёзы, но они не лились. Они жгли. — Она выбрала свой страх. Свою зависимость. Свою роль «святой мученицы». Она принесла меня в жертву своему комфорту. Потому что ей было удобнее жить с тираном, чем одной. — Это жестокие слова. — Это правда. — Вы хотите простить её? Вопрос был стандартным. Терапевтическим. «Прощение — путь к исцелению». Диана слышала это сотни раз на конференциях. Она покачала головой. — Нет. Хана не удивилась. — Почему? — Потому что прощение — это сделка. «Я прощаю тебя, и мы делаем вид, что всё хорошо». Я не хочу делать вид. Я не хочу возвращаться за тот стол и есть клёцки, делая вид, что мы семья. Мы не семья. Мы заложники, которых освободили, но которые забыли выйти из камеры. — Вы вышли, — заметила Хана. — Я вышла из той двери. Но я не из гнева. И я не хочу из него выходить. Гнев — это энергия. Гнев говорит мне, что со мной поступили несправедливо. Если я прощу её сейчас... я предам ту девочку возле шкафа. Снова. Хана кивнула. Медленно. С уважением. — Вы имеете право на гнев, Диана. Прощение — это не обязанность. Это опция. И иногда — недоступная опция. Диана почувствовала, как тяжесть в груди стала горячей. — Все говорят: «Она твоя мать. Она любила как умела». Но если любовь калечит... это не любовь. Это захват заложников. Она замолчала. Дыхание было частым. Впервые она позволила себе не быть «хорошей дочерью». Не быть «понимающим врачом». Она была просто злой женщиной. И это было честно, это было прекрасно. В клинику она вернулась к обеду. Марие встретила её у лифта. — Там Давид. С матерью. У них... прогресс. Или регресс. Я не поняла. — В чём дело? — Они не ругаются. Они молчат. Диана вошла в кабинет. Ирина сидела на стуле, глядя в окно. Давид сидел на кушетке, в наушниках. Когда Диана вошла, он не снял их. Он посмотрел на неё, кивнул и... остался в своём звуковом коконе. Ирина повернулась. Её лицо было заплаканным, но спокойным. Той истеричной вибрации, которая исходила от неё раньше, не было. Была опустошённость. — Он не разговаривает со мной, — сказала она. — Третий день. — Совсем? — Только по делу. «Еда». «Школа». «Спокойной ночи». Никаких рассказов. Никаких эмоций. Он надевает эти штуки, — она кивнула на наушники, — и уходит в себя. — Это не уход в себя, Ирина. Это границы. — Это стена! Я не могу достучаться. Я стучу, а там пусто. — Там не пусто. Там тихо. Диана села напротив. Она посмотрела на Давида. Он сидел расслабленно. Плечи опущены. Ноги вытянуты. Он не был напряжён, как раньше. Он был в своём мире, и ему там было безопасно. — Вы боитесь, что он больше не нуждается в вас? — спросила Диана. Ирина сжала платок в руках. — Я боюсь, что он меня не любит. — Любовь — это не слияние. Любовь — это когда два человека стоят рядом, но не держатся друг за друга, чтобы не упасть. Ирина всхлипнула. — Я не умею стоять одна. — Придётся научиться. Давид вдруг снял наушники. Повесил их на шею. — Мам, хватит ныть, — сказал он. Голос был низким. Взрослым. Не грубым, но твёрдым. Ирина дёрнулась. — Давид! — Хватит, — повторил он. — Я не умер. Я здесь. Просто не надо лезть мне в голову. Там и так тесно. Он посмотрел на Диану. — Я не бил никого на этой неделе. — Шума нет? — Есть. Но я его слышу. И я надеваю наушники до того, как он взорвётся. — Это победа, — сказала Диана. — Это скучно, — усмехнулся он. — Но лучше, чем полиция. Ирина смотрела на сына так, словно видела его впервые. Не как продолжение себя. Как отдельного человека. Чужого. Непонятного. И в её глазах был страх. Но там было и уважение. — Мы закончили на сегодня? — спросил Давид. — Да, — ответила Диана. Он встал. Надел наушники. Щелчок. Ирина встала следом. Она хотела взять его за руку, но одёрнула себя. Они вышли из кабинета. Давид впереди, Ирина на шаг сзади. Дистанция. Метр пустоты между ними. Самый важный метр в их жизни. Вечер опускался на Прагу синими сумерками. Диана шла домой. Она специально выбрала длинный путь. Через парк Гребовка. Земля здесь была мягкой, податливой. Деревья стояли голые, чёрные, но на ветках уже набухали почки. Невидимая жизнь, готовая прорвать кору. Она остановилась у витрины цветочного магазина. Стекло было чистым, вымытым весенним дождём. В нём отражалась улица. Фонари. Прохожие. И она. Диана посмотрела на своё отражение. Пальто расстёгнуто. Шарф сбился. Волосы выбились из хвоста. Без очков глаза казались большими и тёмными. Она не выглядела идеальной. Она не выглядела «лучшим диагностом». Она выглядела как женщина, которая пережила зиму. Раньше она бы отвернулась. Поправила бы шарф. Надела бы очки. Привела бы себя в Ordnung (порядок). Но сегодня она смотрела. Прямо в глаза своему отражению. — Я не прощу тебя, — сказала она тихо. Не отражению. Матери. — И это нормально. Слова не разрушили мир. Небо не упало. Наоборот. Стало легче дышать. Тяжесть в груди, которая появилась утром, начала таять. Она превращалась в грусть. Грусть о том, что у неё не было той семьи, которую она хотела. Грусть о том, что отца не вернуть, а мать не изменить. Грусть — это чувство. Живое, тёплое, текучее. Не лёд. Вода. Она пошла дальше. В лужах отражались звёзды. Впервые за много недель небо расчистилось. Завтра будет новый день. Возможно, Давид оступится. Возможно, Джозеф сорвётся. Возможно, она сама совершит ошибку. «Ошибки непростительны», — прошептал голос отца в голове. — Заткнись, — ответила она ему. И улыбнулась. Слабо. Едва заметно. Но это была улыбка человека, который перестал бояться собственного голоса. ---------- Дорогой читатель, прежде всего спасибо, что остаешься с этой историей) Матей скоро снова появится, слоуберн указан не просто так. Ему и Диане надо пройти личную трансформацию, прежде чем начать строить что-то вместе. Но осталось совсем немного)