Глава 27. Невозможность

Больница «Мотол» днём выглядела иначе, чем ночью. Ночной сюрреализм космической станции исчез, уступив место бытовому, суетливому хаосу. Коридоры наполнились людьми: врачи с папками, родственники с пакетами апельсинов, санитары с каталками. Шум стоял такой, что казалось, сами стены гудят от перенапряжения. Диана шла по отделению токсикологии. Её шаги были быстрыми, экономными. Очки на месте. Броня на месте. Джозеф сидел у палаты интенсивной терапии. Он не уходил уже двое суток. Его рубашка была мятой, галстук исчез, на подбородке пробилась седая щетина. Он держал в руках стаканчик с кофе, но не пил. Кофе давно остыл, превратившись в коричневую муть. — Она пришла в себя, — сказал он, не поднимая головы. Диана остановилась. — Когда? — Час назад. — Ты говорил с ней? Он кивнул. Медленно, тяжело, как будто шея одеревенела. — Да. — И как? Джозеф поднял глаза. В них была пустота. Та самая выжженная пустота, которую Диана видела у солдат с ПТСР, когда они рассказывали о бомбёжке. — Она ненавидит меня, Диана. — Это реакция, — автоматически сказала Диана. — Выход из комы, гипоксия, абстиненция. Мозг ищет виноватого. — Нет. Это не химия. Это действительно ее мысли. Он сжал стаканчик. Пластик хрустнул. — Я предложил ей лечение. Лучшую клинику в Швейцарии. Закрытый тип. Детокс, реабилитация, арт-терапия. Я сказал, что продам квартиру, машину, всё. Я умолял её. — И? — Она рассмеялась. Джозеф закрыл глаза. — Она лежала там, вся в трубках, с катетером в шее, и смеялась. Хрипло так, страшно. А потом сказала: «Ты не хочешь меня спасти, папа. Ты хочешь меня исправить. Ты хочешь, чтобы я была твоим успешным кейсом. Твоим проектом. Чтобы ты мог написать об этом статью: "Как я вылечил свою дочь"». Диана почувствовала, как внутри всё сжалось. Это был удар под дых. Анна била в самое больное место. В профессиональное эго. В отцовскую несостоятельность. — Это жестоко, — сказала Диана. — Это проницательно, — возразил Джозеф. — Она права. Часть меня... та часть, которая носит халат... она действительно думала о стратегии лечения. О протоколах. О том, какую схему применить. Я смотрел на неё не как на дочь, а как на сложный клинический случай. — Это защита, Джозеф. Ты диссоциируешь, чтобы не сойти с ума от боли. — Я знаю! — он почти крикнул, и проходящая мимо медсестра обернулась. — Я знаю теорию! Но она... она видит это. Она видит, что я прячусь за дипломом. И она презирает меня за это. Он встал. Выбросил стаканчик в урну. — Она отказалась. — От чего? — От лечения. От Швейцарии. От всего. Она сказала, что как только её выпишут, она вернётся в Берлин. К своему художнику. К шприцам. — Ты не можешь её заставить. Она совершеннолетняя. — Я могу признать её недееспособной! — его глаза вспыхнули фанатичным блеском. — Я могу собрать комиссию. Я могу доказать, что она опасна для себя. Я могу запереть её! Диана положила руку ему на плечо. Жёстко. — Джозеф. Стоп. Он замер. Его дыхание было прерывистым. — Если ты это сделаешь, — сказала она тихо, — ты потеряешь её навсегда. Не физически. Душевно. Ты станешь её тюремщиком. Её личным тираном. — Но она будет жива! — Будет ли? Тело будет функционировать. А человек внутри умрёт от ненависти. Ты хочешь этого? Ты хочешь превратить её в овощ, который ненавидит своего садовника? Он смотрел на неё. Взгляд его метался. Он искал поддержки. Он хотел, чтобы она сказала: «Да, давай, запри её, спаси её любой ценой». Но Диана молчала. Она вспомнила Ирину. Мать Давида. Которая тоже хотела «спасти» сына, заперев его в коконе своей заботы. И к чему это привело? К взрыву. К насилию. — Любовь — это не насилие, Джозеф, — сказала она. — И терапия — это не насилие. Нельзя лечить человека против его воли. Это... изнасилование души. Слово «изнасилование» повисло в воздухе. Тяжёлое, грязное слово. Джозеф отшатнулся. Он опустился на стул. Закрыл лицо руками. — Что мне делать? — прошептал он. — Смотреть, как она убивает себя? — Да. — Я не смогу. — Сможешь. Потому что у тебя нет выбора. Ты не бог. Ты просто отец. Диана вошла в палату. Анна не спала. Она смотрела в потолок. Она была похожа на Джозефа. Те же высокие скулы, тот же разрез глаз. Но в её лице была жёсткость, которой не было у отца. Жёсткость уличного бойца. — Кто вы? — спросила она хрипло. — Ещё один мозгоправ? Папина ученица? — Я Диана. Коллега твоего отца. — Пришли уговаривать меня лечь в дурку? — Нет. Пришла посмотреть на человека, который заставил Джозефа плакать. Анна повернула голову. Её губы скривились в усмешке. — Он плакал? Не верю. Он умеет только анализировать. «Анна, ты чувствуешь гнев, это проекция на мать». Бла-бла-бла. — Он сидит в коридоре и плачет, — сказала Диана. — Он не ел два дня. Он выглядит как старик. Анна фыркнула. — Это спектакль. Манипуляция чувством вины. Классика. — Ты жестока, Анна. — Я честная. Наркотики делают тебя честным. Ты видишь суть вещей. Мой отец — трус. Он всю жизнь прятался за своими книжками. Он боялся жить, поэтому учил жить других. Диана подошла ближе. Встала у изножья кровати. — Он боялся за тебя. — Он боялся за свою репутацию! — Анна попыталась приподняться, но закашлялась. Монитор запищал тревожно. — «Дочь профессора — наркоманка». Какой позор! Какой удар по авторитету! — Ему плевать на авторитет. Он хотел продать квартиру, чтобы оплатить твоё лечение. — Мне не нужны его деньги! Мне нужно было, чтобы он хоть раз... хоть раз просто спросил: «Как ты, Аня?». Без диагноза. Без оценки. Просто как папа. В её голосе прозвучала детская обида. Та самая, которую Диана знала наизусть. Обида ребёнка, который стоял перед закрытой дверью шкафа. — Он не умеет, — сказала Диана. — Он искалечен своей профессией. Он разучился быть просто человеком. — Тогда пусть не лезет. — Он не полезет. Если ты скажешь «нет». Анна посмотрела на неё с подозрением. — Вы серьёзно? — Да. Я сказала ему, что он не имеет права тебя запирать. — И он послушал? — Он пытается услышать. Анна откинулась на подушку. Она закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза. Одна. Грязная, смешанная с тушью, которая не смылась даже в реанимации. — Я устала, — сказала она. — Уйдите. — Я уйду. Но запомни одну вещь, Анна. Он любит тебя. Криво, косо, по-врачебному. Но любит. И если ты умрёшь, это убьёт его. — Это его выбор, — ответила Анна, не открывая глаз. — Как и мой — умереть. Диана вышла из палаты. Её трясло. Она понимала Анну. Она видела в ней себя — ту часть себя, которая бунтовала против отцовского контроля. Но она видела и другое: Анна использовала свою передозировку как оружие. Как способ наказать отца за то, что он не был идеальным. Это была месть. Самоубийство как высшая форма агрессии. В коридоре Джозеф всё так же сидел на стуле. Он казался уменьшившимся в размерах. — Она выгнала тебя? — спросил он. — Да. — Что она сказала? — Что она устала. Диана села рядом. Она сняла очки. Протёрла их краем пальто. Стекло скрипнуло. — Джозеф, — сказала она. — Ты должен отпустить её. — Я не могу. — Ты должен. Ты не можешь быть её терапевтом. И ты не можешь быть её спасателем. Ты можешь быть только отцом, который ждёт. — А если она не вернётся? — Значит, не вернётся. Он посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы. — Это невозможно, Диана. Невозможно принять смерть своего ребёнка, пока он ещё жив. — Невозможно, — согласилась она. — Но необходимо. Иначе ты умрёшь вместе с ней. Они сидели молча. Мимо прошла санитарка с ведром. Вода в ведре была грязной, серой. Как весна на улице. Диана вдруг поняла: она больше не ученица. Она выросла. Она сидела рядом с учителем, который забыл все ответы, и не пыталась дать ему свои. Она просто сидела. Присутствовала. — Я пойду, — сказал Джозеф. — Мне нужно... мне нужно выпить. Диана не стала его останавливать. Не стала читать лекцию о вреде алкоголя. — Иди. Он встал. Поправил пиджак. Жест был механическим, пустым. — Спасибо, Ди. — За что? — За то, что не стала врать. Он ушёл. Его спина была ссутуленной. Походка — шаркающей. «Мудрый старик» исчез. Остался просто старик. Диана встала. Боль в ноге вернулась — глухая, ноющая. Она пошла к выходу. Ей нужно было позвонить Хане. Сказать ей, что теория провалилась. Что реальность оказалась страшнее любого диагноза. Что любовь иногда убивает. А терапия бессильна перед выбором смерти. На улице шёл дождь. Диана подставила лицо под холодные капли. Она не плакала. Она просто стояла и мокла. Потому что иногда это единственное, что ты можешь сделать — просто стоять под дождём и ждать, когда он закончится.