Глава 45. Возвращение

Вторник начался с физического усилия. Коробка из Мюнхена простояла в углу гостиной не одну неделю. Она была похожа на неразорвавшийся снаряд, который саперы временно оставили в покое, огородив невидимой лентой. Диана подошла к коробке. Наклонилась, упираясь ступнями в паркет, чтобы перенести вес на бедра, а не на поясницу. Подняла. Картон хрустнул под пальцами. Она не собиралась ее выбрасывать — прошлое нельзя выбросить на помойку, оно все равно прорастет сквозь асфальт. Но она больше не обязана была держать его на виду. Диана пронесла коробку через коридор к встроенному шкафу-кладовке, где хранились чемоданы и зимняя обувь. Задвинула ее в самый дальний угол, на верхнюю полку. Закрыла белые матовые дверцы. Щелчок магнитных замков прозвучал как точка. Она вернулась в гостиную. Угол был пуст. В квартире стало светлее, словно этот кусок картона поглощал не только ее внимание, но и фотоны весеннего солнца. Место освободилось. И теперь его нужно было чем-то занять. В два часа дня Диана пошла в магазин. Она не покупала овсянку, обезжиренный творог или зелень. Ее корзина заполнялась вещами, которые требовали времени, внимания и огня. Кусок мраморной говядины с тонкими, белыми прожилками жира. Свежий розмарин, от которого пальцы пахли хвоей и смолой. Головка чеснока. Сливочное масло. Плотные, упругие томаты. Вернувшись, она начала готовить. Раньше кухня была для нее лабораторией, где еда собиралась по формулам КБЖУ. Сегодня она стала мастерской. Диана включила вытяжку. Бросила на раскаленную сковороду масло и раздавленный зубчик чеснока. Запах жареного мяса, трав и дыма мгновенно заполнил стерильное пространство квартиры, въедаясь в шторы, оседая на поверхностях. Это был грубый, плотный, животный запах. Запах настоящей жизни, в которой есть место аппетиту. Она не суетилась. Не переодевалась в шелк и кружева. На ней остались мягкие домашние штаны и темно-синий свитер крупной вязки. Звонок раздался в семь вечера. Резкий, короткий звук. Диана вытерла руки полотенцем. Пульс ускорился — не от страха, а от глубокого, глухого волнения. Она открыла дверь. Матей стоял на пороге. Он выглядел так, будто ехал в кузове товарного поезда. Под глазами залегли темные, почти сизые тени. На подбородке и щеках — жесткая щетина нескольких дней. Спортивная куртка была расстегнута, на плече висела тяжелая дорожная сумка с логотипом клуба. Он пришел к ней прямо с дороги. Не заезжая домой. Не принимая душ. В одной руке он держал бутылку сухого красного вина, в другой — крафтовый пакет, из которого пахло свежим, ремесленным хлебом с тмином. Он посмотрел на нее. В его глазах, красных от усталости, вспыхнул и погас какой-то очень тихий, глубокий свет. — Я опоздал на двадцать минут, — сказал он. Голос был хриплым. — Пробки на Д1. — Ты не опоздал, — ответила Диана. — Проходи. Матей переступил порог. Снял кроссовки, бросил сумку у стены. Она с глухим стуком осела на пол. Он стянул куртку. Под ней была простая черная футболка, обтягивающая усталые, налитые тяжестью мышцы. Он сделал вдох, втягивая воздух квартиры. — Здесь пахнет... — он запнулся. — Мясом и чесноком, — подсказала Диана, забирая у него вино и хлеб. — Домом, — поправил он. — Здесь пахнет домом, Диана. Для нее это слово прозвучало как откровение. Ее квартира никогда не была «домом». Она была укрытием, бункером, номером в отеле для одного. То, что Матей принес это слово сюда, вместе с хлебом и своей усталостью, изменило геометрию пространства. Они прошли на кухню. Диана достала бокалы. Матей сам откупорил вино — без суеты, одним точным движением штопора. Темно-рубиновая жидкость полилась в стекло. Они сели друг напротив друга. Матей ел так же, как жил — основательно, без жеманства. Диана смотрела, как он режет мясо, как двигаются желваки на его лице. В этом процессе не было ничего эстетически-выверенного, но в нем была пульсирующая витальность, от которой у Дианы слегка кружилась голова. Она тоже ела. Впервые за много лет она не считала калории и не думала о том, как это отразится на ее теле. Она просто удовлетворяла голод. — Как Острава? — спросила она, когда первая волна голода спала. Матей сделал глоток вина. — Адски. Тренер решил, что перед плей-офф нам нужно вспомнить, что мы ничтожества. Гонял нас по льду до рвоты. — Он кричал? — Орал без остановки. — Матей посмотрел на свой бокал. — Вчера на утренней раскатке он докопался до меня. Из-за мелочи. Из-за угла наклона конька на вираже. Он подошел вплотную, орал мне в визор, брызгал слюной. Диана замерла. Она знала этот триггер. Громкий звук, агрессия, давление. То, что раньше могло вызвать у Матея диссоциацию и срыв. — И что ты сделал? — Раньше я бы въехал клюшкой в борт. Или в него. Или выключился бы, перестав слышать вообще что-либо, превратившись в машину, — Матей поднял глаза на Диану. — А вчера... я просто стоял. Я смотрел на его пульсирующую вену на шее. Я слышал этот шум в голове. Но я начал дышать. Вдох на три счета, выдох на шесть. Как учил Джозеф. Он усмехнулся. — Тренер орал минут пять. А потом устал. Потому что я не дал ему никакой реакции. Я не замерз. Я просто не взял его истерику на себя. Я сказал: «Я понял, тренер. Угол тридцать градусов». И поехал дальше. Диана смотрела на него. В ее груди разливалось тепло. — Ты не замерз, — повторила она. — Ты остался здесь. — Да. Но это стоило мне столько сил, что вечером я не мог поднять руку, чтобы набрать сообщение. — Понимаю. Она действительно понимала. Диана отложила вилку. Взяла свой бокал. — Я виделась с Терезой на выходных. Девушкой, о которой просил меня Джозеф. Девушкой, которая не ест. Матей внимательно слушал, облокотившись о стол. — Я поняла ее механику, — сказала Диана, глядя на темное вино. — Она не ест, потому что хочет стать меньше. Хочет, чтобы ее было так мало, что к ней нельзя было бы предъявить требования. Голод — это ее способ контролировать мир, который ее душит. Она подняла взгляд. Без очков ее глаза казались темными озерами, в которых больше не было льда. — Я смотрела на нее и понимала, что всю жизнь делала то же самое. — Голос Дианы дрогнул, но она не отвела взгляд. — Я не отказывалась от физической еды. Я отказывалась от эмоций. Я голодала эмоционально. Я заморозила себя, чтобы стать идеальной функцией, потому что функциям не бывает больно. Если тебе ничего не нужно, тебя невозможно лишить этого. Она произнесла это, и слова повисли между ними в теплом кухонном воздухе. Это было самое откровенное признание, которое она когда-либо делала. Она добровольно отдала ему карту своих уязвимостей. Матей не стал отпускать терапевтические комментарии. Он не стал говорить «ты сильная» или «ты справишься». Он просто протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Его рука была тяжелой и горячей. — А сейчас? — спросил он тихо. — Ты всё ещё голодна? Диана посмотрела на его пальцы, сжимающие ее руку. — Сейчас я учусь хотеть, Матей. Они убрали посуду в раковину, не тратя времени на мытье. Оставили ее там, нарушив еще одно правило идеального порядка. В гостиной горел только один торшер. Диана не стала задвигать жалюзи — пусть ночной город смотрит на них, ей было все равно. Она села на диван, поджав под себя ноги. Матей сел рядом. Между ними больше не было той дистанции в полметра, которую они тщательно выдерживали в кофейне или в парке. Их бедра соприкасались. От него исходило плотное, физическое тепло, которое проникало сквозь тонкую шерсть ее свитера. Они молчали. Тишина была густой, но не тревожной. Она была наполнена ожиданием. Матей не торопил события. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, вытянув длинные ноги, и просто присутствовал. Он давал ей возможность задать темп. Диана закрыла глаза. Ее тело, десятилетиями натренированное на реакцию «замри», сейчас находилось в состоянии странного, звенящего покоя. Она чувствовала тяжесть его плеча рядом со своим. Она сделала вдох, преодолевая остатки внутреннего сопротивления, и медленно, плавно опустила голову ему на плечо. Матей мгновенно отреагировал. Его рука поднялась и легла ей на спину, между лопаток. Широкая ладонь, которая с уверенностью держала хоккейную клюшку, сейчас обнимала ее с удивительной, пугающей бережностью. Он притянул ее ближе. Диана уткнулась лицом в изгиб его шеи. Запах его кожи — солоноватый, чуть горький — заполнил ее легкие. Она слышала ровный, мощный стук его сердца. Впервые в жизни она чувствовала себя полностью заземленной. Не парящей в облаках интеллекта и диагнозов, а привязанной к земле тяжестью чужого, живого тела. Матей повернул голову. Его губы коснулись ее виска, затем скользнули ниже, по линии скулы. Его щетина слегка царапала ее кожу, вызывая толпы мурашек, бегущих по позвоночнику вниз. Диана приподняла лицо. Их губы встретились. В этот раз поцелуй не был отчаянным, как тогда у двери. Он был тяжелым, глубоким и осознанным. Матей целовал ее так, словно у них впереди была вечность. Его язык мягко, но властно исследовал ее рот, требуя ответа, требуя присутствия. Его рука на ее спине спустилась ниже, к пояснице, прижимая ее к себе так плотно, что между ними не осталось воздуха. Диана ответила, запустив пальцы в его вьющиеся, мягкие волосы. Дыхание сбилось. В груди разгорался жар, плавящий остатки льда. Матей отстранился на миллиметр, тяжело дыша. Его темные глаза смотрели прямо на нее, читая каждую реакцию. — Диана... — его голос был низким, почти рычащим. — Да, — выдохнула она, не дожидаясь вопроса. Он подхватил ее на руки. Легко, словно она ничего не весила. Диана ахнула, инстинктивно обвив руками его шею. Мир качнулся. Он пронес ее через коридор в спальню. Там было темно, только свет уличных фонарей падал на разобранную постель. Матей опустил ее на матрас, нависая сверху. Его колени оказались по обе стороны от ее бедер. Он не спешил. Он стянул с себя футболку одним движением, бросив ее на пол. В полумраке Диана видела рельеф его мышц, шрамы на плече и ключице. Он наклонился к ней, целуя шею, ключицы, спускаясь ниже. Его руки скользнули под ее свитер, обжигая горячими ладонями прохладную кожу живота. Диана выгнулась навстречу его рукам. Тело, которое она так долго игнорировала, которое наказывало ее болью за страх, теперь просыпалось, требуя жизни. Она потянулась к краю его джинсов. Это не была сцена из романтического кино, где все идеально и выверено. Это было столкновение двух живых, несовершенных людей. Было неловкое стягивание одежды, сбившееся дыхание, звук расстегиваемой молнии, который в тишине комнаты прозвучал оглушительно громко. Но в этой неловкости не было стыда. Была только пронзительная, острая потребность друг в друге. Когда он вошел в нее, Диана вскрикнула — не от боли, а от ощущения абсолютной, сокрушительной полноты. Он заполнил ту самую пустоту, которая зияла в ней с самого утра. Она вцепилась пальцами в его плечи, притягивая к себе, царапая кожу. Матей двигался тяжело, глубоко, сдерживая свой вес на руках, чтобы не раздавить ее, но давая ей почувствовать всю свою силу. — Смотри на меня, — прошептал он ей в губы, срываясь на хрип. — Диана. Будь здесь. Она открыла глаза. Она смотрела прямо на него, в его лицо, искаженное напряжением и страстью. Она не замерзла. Она не уходила в свои мысли. Она чувствовала каждый толчок, каждую каплю его пота, капающую ей на грудь, каждое сжатие собственных мышц. Это был ритм, который выбивал из нее остатки контроля. Она отдалась этому ритму, позволяя ему вести ее, поднимаясь все выше и выше, пока напряжение не достигло пика и не взорвалось белой, ослепительной вспышкой, заставившей ее выгнуться дугой и закричать его имя. Матей глухо зарычал, ускоряя темп, и спустя несколько мгновений обрушился на нее, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи. Его грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось в сумасшедшем ритме, передаваясь ей. Они лежали в темноте, переплетенные, влажные от пота. Диана чувствовала тяжесть его тела на себе, и эта тяжесть была самым прекрасным, что она когда-либо испытывала. Это был не груз прошлого. Это был вес настоящего. Она провела ладонью по его влажной спине. Отец умер. Коробка была убрана в шкаф. Отстранение от работы больше не казалось катастрофой. Впервые за тридцать три года Диана Морген заняла свое место в этом мире. И она не собиралась его никому отдавать.