Стерильный плен

​Конфликт назревал давно, как тяжелая грозовая туча над джунглями, которая копит в себе электричество часами, прежде чем ударить в землю ослепительной молнией. В лаборатории воздух всегда был несвежим — смесью переработанного озона, разогретого пластика, застоявшегося пота и едкого антисептика. Но сегодня в лаборатории Норман казался по-настоящему удушливым. Давление в помещении словно подскочило, хотя манометры на стенах бесстрастно показывали норму; это было давление человеческого гнева и страха. ​Норм стоял перед большим металлическим столом, освещенный мертвенно-белым светом люминесцентных ламп. В этом освещении он выглядел как призрак былого величия научной мысли. Его некогда белоснежная футболка пожелтела от времени, а под глазами залегли тени. Он смотрел на Найлу и Паука не как на воспитанников, а как на пациентов, совершающих медленное самоубийство прямо у него на глазах. Рядом, прислонившись к косяку герметичной двери, замер Макс. Он нервно постукивал пальцами по корпусу планшета, стараясь не смотреть детям в глаза. ​— Выкладывайте всё, — голос Норма был пугающе тихим. В этой тишине звенела ярость, отточенная годами бессилия. — Живо. Из всех карманов, из-под маек, из заначек в рюкзаках. Мы проводим полную инвентаризацию и досмотр на наличие биологической угрозы. ​Паук фыркнул, картинно закатив глаза, и с вызовом швырнул на стол свой рюкзак. Из него с сухим стуком высыпалась горсть светящихся орехов, несколько лазурных самоцветов из пещер и тяжелый обломок кости танатора, чьи края были искусно заточены о камень. ​— Это просто мусор, Норм! — огрызнулся Паук, скрестив руки на груди. — Лес полон этого барахла. Ты сам учил нас собирать образцы флоры и фауны, чтобы мы не выросли тупыми вояками! ​— Образцы должны храниться в герметичных контейнерах, Паук, а не гнить у тебя под подушкой! — Норман внезапно ударил ладонью по столу, отчего костяной нож подпрыгнул, издав глухой, зловещий звук. — Это не наука. Это фетишизм. Найла, твоя очередь. Я жду. ​Найла медлила. Она чувствовала себя так, будто её заставили раздеться на виду у всей базы. Каждая вещь из леса была частью её души, мостом в мир, где нет серых стен. Её пальцы дрожали, когда она медленно достала из-за пазухи сверток, обернутый в мягкую, пахнущую мускусом и дождем кожуру «шепчущего листа». Она положила его на холодную сталь стола так осторожно, словно это было раненое животное. ​Норман развернул сверток. Внутри лежала синяя косичка, сплетенная из гривы лютоконя. Она была украшена бусинами из редкого черного дерева и крошечным когтем фангорма. Но главным было не это — в плетение была вставлена тонкая прядь волос Кири, мерцающая собственным слабым светом. Это был дар сестринства, признание. ​— Ты хоть понимаешь, что это значит? — Норман схватил косичку, брезгливо разглядывая её, словно ядовитое насекомое. — Макс, выведи на экран её биометрию за последние четыре часа. Посмотри на эти графики, Найла! Смотри, пока я не стер их! ​На главном мониторе вспыхнули пульсирующие кривые. — Твой пульс в лесу не опускался ниже 130 ударов в минуту. Твоё давление скачет, как у марафонца на финише. Твой уровень кортизола — гормона стресса — зашкаливает так, будто за тобой ежесекундно гонится стая змееволков! Макс говорит, что ты находишься в состоянии перманентного биологического шока каждый раз, когда выходишь за периметр. Твоё тело кричит, Найла! Оно молит о пощаде, оно умирает от токсичного перенапряжения! А ты в это время… — он брезгливо швырнул косичку обратно на стол, — ты плетешь косички с аборигенами и воображаешь, что ты одна из них. ​— Мы не воображаем! Мы там живем! — закричала Найла, и её голос эхом отозвался от металлических шкафов лаборатории. — Тебе легко говорить о графиках, Норм! Ты сидишь здесь, зарывшись в свои чертовы цифры и стерильные отчеты! А там… там я живая! Да, мой пульс высокий, потому что моё сердце наконец-то чувствует жизнь, а не этот ровный гул вентиляторов! Я бегу по веткам, я чувствую дыхание Пандоры, а здесь я просто гнию в этом мертвом линолеуме! ​— Твоя «жизнь» — это медленное, осознанное самоубийство! — Норман подошел вплотную, и Найла увидела, как сильно дрожат его руки и как расширены его зрачки. — Твои легкие — это легкие примата с Земли, а не мощные На’ви. Они нежные, они хрупкие! Твои альвеолы забиваются микрочастицами их спор и пыльцы, которые твои изношенные фильтры уже не в состоянии остановить. Вы «одичали». Вы перенимаете их повадки, их гортанный акцент, их жесты, их походку... Но у вас нет их скелета! У вас нет их костей, армированных природным углеволокном! Если ты упадешь с той высоты, на которую тебя затаскивает Ло’ак, ты превратишься в месиво из костей и мяса. И я… я буду тем, кто будет собирать твои останки по частям! ​Макс сделал шаг вперед, пытаясь перехватить инициативу и смягчить тон. — Дети, послушайте... Норм прав в главном. Это не тюрьма, это карантин. Ваша иммунная система работает на износ. Пандора — это не парк аттракционов, это агрессивная биосистема, которая пытается переварить всё инородное. Мы просто хотим, чтобы вы дожили до двадцати лет. Чтобы у вас было будущее. ​— До двадцати? — Паук горько, почти по-взрослому усмехнулся. — Чтобы стать такими же серыми, сухими и трусливыми, как вы? Чтобы сидеть в стальном кубе и по памяти рисовать, как пахнет настоящий дождь? Это не будущее, Макс. Это отсрочка приговора. ​— Достаточно! — Норм выпрямился, и в его глазах появилось выражение, которое Найла никогда не видела прежде. Ледяное, административное безразличие, за которым скрывалась глубочайшая личная травма. — С этого момента вводится протокол «Омега-1». Маски изымаются и запираются в сейф. Коды доступа к шлюзам аннулируются для ваших биометрических данных. Выход из жилого блока — только в сопровождении охраны и только в учебный купол с искусственной атмосферой. ​Найла почувствовала, как в груди что-то с треском оборвалось. Словно из легких разом выкачали весь воздух, оставив одну пустоту. — Ты не можешь этого сделать… Это... это же всё равно что запереть икрана в клетке для хомяка! ​— Нет, Найла. Это единственный способ сохранить тебя как человека, — отрезал Норман, отворачиваясь. — Макс, проводи их в каюты. И прикажи техникам заварить вентиляционные решетки в секторе С. Я знаю, как вы там просачиваетесь. Лавочка закрыта. Навсегда. ​Тень в каюте ​Когда тяжелая гермодверь жилого отсека захлопнулась с лязгом, который теперь казался звуком тюремного засова, в комнате воцарилась тишина. Она была настолько плотной и вакуумной, что казалось, её можно резать ножом. Гул кондиционера, который раньше был фоновым шумом, теперь превратился в издевательский, ровный рокот, напоминающий о том, что их жизнь теперь полностью зависит от машин. ​Найла сползла по холодной стене, обхватив колени руками. Она смотрела на свои бледные, почти прозрачные ладони. Без ядовитого, но яркого солнца Пандоры её кожа стремительно теряла тот золотистый оттенок, который она так старательно «собирала» во время каждой вылазки. ​— Он думает, что стены нас удержат, — прошептал Паук, сидя на краю своей койки. Он сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели и стали похожи на речную гальку. — Он думает, что если заберет маски, мы забудем дорогу к ручью и Древу. ​— Но без масок мы не протянем и десяти минут, Паук, — Найла подняла на него глаза, полные горьких слез. — Он забрал у нас саму возможность быть собой. Мы теперь просто... редкие зверушки в ящике под наблюдением. ​Паук медленно поднялся и подошел к ней. Он присел на корточки, и его глаза, обычно полные озорства и дикой радости, сейчас горели холодным, расчетливым пламенем мятежника. — Он забыл одну важную вещь, Нэй. Он сам учил нас выживать. Он учил нас химии, физике, он показывал, как устроена система рециркуляции этой базы. Он сам дал нам в ключи, просто он слишком стар и напуган, чтобы это понять. ​— О чем ты говоришь? У нас нет доступа к складу оборудования. ​— Завтра — великое затмение, — Паук понизил голос до едва различимого шепота, прижимаясь к самому уху Найлы. — Полифемус закроет солнце почти на час. База перейдет в режим энергосбережения, и системы безопасности будут перезагружаться ровно сорок секунд для калибровки датчиков. В медицинском блоке, в старом архиве, лежат учебные маски первого поколения. Они тяжелые, неудобные, но они работают на тех же фильтрах. ​Найла затаила дыхание. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. Это было чистое безумие. План Паука пах смертью и отчаянием. — Если нас поймают на выходе... или если маски дадут течь посреди леса... ​— Тогда мы умрем свободными, глядя на звезды Пандоры, а не на этот гребаный потолок, — отрезал Паук. — Найла, посмотри на эти стены. Ты действительно хочешь провести здесь следующие десять лет, глотая синтетические витамины и слушая лекции о том, как опасно дышать? Ты хочешь забыть, как Кири смеется, когда ты путаешься в лианах? ​Найла вспомнила всё: тепло ладони Нетейама, который поддерживал её на скалах, мистический шепот Древа Голосов и то непередаваемое чувство правильности бытия, которое возникало только там, под открытым небом. Она посмотрела на свои босые ноги на сером линолеуме и почувствовала физическую тошноту от этого места. ​— Мы пойдем к Древу Душ, — сказала она, и её голос больше не дрожал. Он стал твердым, как гранит парящих островов. — Завтра затмение. Весь клан будет там, они будут петь Эйве. Если она действительно слышит всех своих детей... если она видит нас сквозь этот пластик... ​— Она увидит, — пообещал Паук, протягивая ей руку. — Главное — прорваться через периметр. Дальше лес сам нас спрячет. ​ Найла сжимала в кулаке обрывок синей косички, которую она чудом успела выхватить со стола во время скандала. Это была её путеводная нить. Её обещание. И она была готова идти по ней до самого конца — даже если в конце её ждал последний, смертельный, но настоящий вдох Пандоры.