Ничего, кроме волков

Твой папаша — помесь дворняги с койотом. По крайней мере, именно так шепчутся горожане. Даже мужчины бормочут, прикрывая рты огрубевшими, мозолистыми от работы с лассо ладонями, склоняясь друг к другу поближе, чтобы обменяться историями о гостях, что наведывались к твоему отцу прошлой ночью. Ты уже привыкла к тому, что миловидные дамы у прилавков тоже судачат о твоем отце — правда, совсем по другим причинам. Они то и дело взмахивают перьевыми веерами или крутят зонтиками, прикрывая губы, чтобы ты не смогла до конца понять, о чем же они все-таки говорят. Однако, несмотря на все городские сплетни, каждое воскресенье ты видишь все тех же мужчин и женщин, сидящих в церковных рядах с безупречно ровными спинами. С плотно сомкнутыми в молитве ртами. Неужели они не знают, что Господь считает сплетни грехом? А может, они просто думают, что здесь, на Диком Западе, Творец не слишком внимательно прислушивается к их шепоткам? Ты знаешь, что твой отец — далеко не лучший из людей. Лжец и мошенник. Черт возьми, он готов пристрелить любого парня, посмевшего ступить на порог его дома с тех пор, как тебе исполнилось восемнадцать. И вовсе не потому, что он не хочет от тебя избавиться — просто он не намерен давать другому мужчине доступ к золоту на своей земле. Как и ко всему остальному, чем он владеет. Интересно — не это ли золото приманило вчерашних ночных посетителей? Тебе не полагалось бодрствовать. Час был поздний, бледная луна висела высоко на небосводе, и ее скудный свет едва пробивался сквозь плотно занавешенные окна. И все же ты сидела на верхней площадке лестницы, поджав босые ноги под подол светлой ночной сорочки, и прислушивалась. В гостиной, прямо напротив твоего отца, расположились двое хорошо одетых джентльменов. С того места, где ты притаилась, лиц было не разглядеть — только обрывки образов. У одного были самые гладкие и шелковые волосы, которые ты когда-либо видела в своей жизни: они были собраны низко на затылке потертым кожаным шнурком. Черные, как свежие чернила. Его голос лился плавно и снисходительно — словно порочное мурлыканье, от которого сердце в груди пускалось вскачь. Он был шире в плечах, чем второй мужчина, его тело туго обтягивала темная, как ночь, рубашка — можно было разглядеть, как под тканью перекатывались мышцы при каждом движении. Опытный человек. Умелый оратор. Ты никогда не видела, чтобы отец слушал кого-то настолько завороженно и покорно. Другой мужчина был суше, в нем чувствовалась какая-то острота, от которой по коже пробегали мурашки. Волосы — белые, как зимний иней, поза расслабленная, ноги раскинуты так широко, будто мать никогда не учила его приличиям. Ты задалась вопросом, существуют ли для него эти приличия вообще. Ты осторожно шевельнулась, поправляя сорочку, чтобы не споткнуться, когда решишь встать. Но половица — проклятая деревяшка, давно требующая починки — предала тебя. Звук был едва громче вздоха — но этого было достаточно для человека с орлиным слухом. Ты увидела оживленный блеск в глазах беловолосого мужчины. Больше, кажется, никто ничего не заметил. Отец не замолчал, а черноволосый даже не сбился с ритма своей речи. Лишь едва заметно коснулся своего колена. Этот звук можно было бы легко списать на сам дом — может, старые кости здания оседают, или же, этот проклятый ветер беснуется под карнизом. Но беловолосый тебя увидел. Ты наблюдала, как уголок его губ едва заметно дрогнул в понимающей ухмылке, прежде чем он отвел взгляд, возвращаясь к разговору, будто ничего и не случилось. Только тогда ты наконец выдохнула, даже не осознавая, что задерживала дыхание все это время. Они оба показались тебе чем-то знакомыми. Не по-соседски, а скорее так, будто ты уже видела их мельком — на афише или в газете. Не бандиты, о которых шептались в городе… но все же ни один порядочный человек не станет так улыбаться, когда думает, что за ним никто не наблюдает. Ты решила не искушать судьбу и тихо вернулась в свою спальню, обходя старые скрипучие половицы. Ты думала, это была их последняя встреча, возможно, какая-то разовая сделка. Однако этот единичный визит быстро превратился в еженедельные встречи, из-за которых город всколыхнулся от новых сплетен, ведь твой папаша весь последний месяц ходил сам не свой. Издерганный донельзя. Все больше и больше пил и курил перед каждым приходом этих двух джентльменов. Ты не знала почему, но они всегда являлись с подарками. Цветы для маминого стола. Сугуру — тот, черноволосый — всегда настаивал на том, чтобы принести для тебя какую-нибудь обновку. Брошь для церкви, новую ленту, иногда ювелирное украшение. Однажды ты чуть было не спросила его, откуда оно взялось — ведь это такая дорогая вещица из рубинов и серебра, — но язык словно налился свинцом, подсказывая, что о таком лучше даже не заикаться. Ведь даже тогда, когда его улыбка кажется такой чистой, револьвер на бедре говорит о прямо противоположном. Каждый раз, когда он дарил тебе очередное ожерелье, тебе ужасно хотелось его отмыть — кто знает, вдруг эти красные рубины на самом деле белые бриллианты, запятнанные… чем-то зловещим. В такие ночи твои молитвы перед сном становились еще усерднее обычного. Сатору — беловолосый озорник — похоже, предпочитал сладости. Всякий раз, приходя, он свистел, подзывая тебя и передавал небольшой мешочек с конфетами: иногда тянучки, иногда карамель, а если повезет — редкие леденцы, которые ты раньше и в глаза не видела. И всегда внутри была записка: «Моей маленькой шпионке». Он свистел в ту самую секунду, как его сапог касался ступеней крыльца. — Ну же, сладенькая, — проворковал Сатору, развалившись в кресле с таким видом, будто гостиная твоей матери принадлежала ему по праву. Один его сапог — с темными брызгами на белой коже — бесцеремонно покоился прямо на изящном кофейном столике, за который отец в свое время отвалил немалую сумму заезжему торговцу. — Неужто ты все утро от меня пряталась? Никак жара разморила? Ты нахмурилась, не сводя глаз с пятен на его сапоге. Должно быть, кровь какого-то зверя. Утром ты слышала выстрел — в городе поговаривали, что койоты снова повадились в овечьи загоны. И все же его поддразнивание только усилило твое недовольство. — Я не прячусь, — буркнула ты. — Просто не люблю, когда мне свистят, будто я какая-то дворовая собачонка. — На собаку ты совсем не похожа, — пробормотал Сатору. Его взгляд медленно скользил по тебе, дюйм за дюймом. Он прикусил нижнюю губу, когда заметил, как твои кулаки вцепились в оборки платья. — Собаки лают. А ты, дорогая? Ты из тех, кто мурлычет. Тебя нужно долго выманивать, уговаривать... прямо как кошку. Сугуру лишь тихо рассмеялся, поднося чашку с чаем к губам и делая медленный глоток. Он всегда пил его горячим — и никогда не просил льда. Мужчина вертел в руках какую-то деревяшку и нож, вырезая что-то с осторожной, пугающей точностью. Ты никак не могла заставить себя подолгу задерживать на нем взгляд — Сугуру был слишком красив. И все же, где бы он ни был, казалось, что его внимание всегда приковано к тебе. Словно волк, выслеживающий добычу. — Будь паинькой, Тору, — нежно проворковал он. Его интонация напомнила тебе голос мамы, успокаивавший тебя когда-то давно, когда ты еще заходилась детскими истериками. — Мы ведь в гостях, помнишь? — Ах, и то верно. Ухмылка Сатору стала еще шире. Он подался вперед и, пока ты сидела рядом, подцепил выбившуюся прядь твоих волос двумя тонкими пальцами. Его голубые, кристально чистые глаза впились в твои, а голос перешел на вкрадчивый шепот: — Прости меня, сахарок. Просто трудно держать себя в руках, когда ты сидишь тут, как само воплощение соблазна. Глядя на тебя, любому мужчине захочется остепениться где-нибудь в соседнем городке. Сидя с ними в гостиной тем поздним днем под стрекот насекомых в полях, ты старалась не смотреть на кровь на его сапогах, небрежно закинутых на мамин стол. Человек, лишенный всяческих хороших манер. А твой папаша — каким бы мерзавцем он ни был — ни разу не велел тебе держаться от них подальше. Возможно, он просто не мог этого сделать из-за вещей, которые тебе понять не под силу. Однако ты кое-что заметила. Каждый раз, когда взгляд отца падал на тебя, пока ты говорила с ними или когда Сугуру наклонялся, чтобы вплести полевой цветок тебе в волосы, глаза твоего папаши тут же устремлялись к носкам его сапог. Будто отделка в виде змеиной кожи была куда интереснее вашего разговора. Его руки нервно подергивались, пальцы то и дело сжимались, словно он порывался схватиться за револьвер, который все равно не принес бы ему ни капли пользы. От матери тоже не было толку. Казалось, как только эти двое начали захаживать к вам, доктор стал прописывать ей какую-то настойку — «успокоить нервы», как говорил отец. Все началось после того, как однажды ночью, в тот час, когда тебе полагалось стоять на коленях в вечерней молитве, ты услышала звук бьющегося стекла и их ссору. Теперь она часами просто неподвижно сидела в кресле-качалке на веранде, и медленный скрип дерева был единственным звуком, который от нее можно было услышать. Вышивка лежала на ее коленях нетронутой, нить безжизненно свисала между пальцев. Глаза ее были стеклянными, подернутыми дымкой, будто она смотрела сквозь этот мир, не замечая ни его самого, ни тех чудес, что он сулил. Ты ловила себя на том, что все чаще сворачиваешься калачиком у ее ног, совсем как ребенок. Клала голову ей на колени и возвращала ее ладонь к своим волосам всякий раз, когда та соскальзывала. Иногда мама гладила тебя сама, но делала это рассеянно, повинуясь одной лишь старой привычке. Спустя долгое время она заговорила. — Раньше это была земля моего отца, — прошептала она, ее голос звучал тихо и отстраненно, будто она обращалась к кому-то, кто давно ушел в мир иной. — А до него — мамина. Каждый столбик забора, каждый акр, каждое дерево... Я знаю здесь все наизусть. Ее пальцы замерли в твоих волосах. — Забавно, как легко что-то перестает быть твоим, — тихо добавила она. — Для этого нужен всего лишь «правильный» мужчина. Ты так и не поняла, имела ли она в виду твоего отца или мужчин, которые пришли следом.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Прошло несколько месяцев. Приближалась зима, и отец становился все более истеричным — нервы его истрепались и истончились, словно веревка, которую слишком долго и нещадно использовали. Теперь он безвылазно сидел в своем кабинете, беспокойно расшагивая из стороны в сторону, втаптывая грязь с сапог в ковры, которые ты самолично оттирала дочиста в один из теплых субботних вечеров. Весь твой кропотливый труд пошел прахом: ворс потемнел и свалялся. Его револьверы, вычищенные до тусклого, болезненного блеска, тяжелым грузом висели на бедрах даже внутри дома, где отец, казалось, должен был быть в безопасности. Он то и дело проверял их, подолгу задерживая пальцы на рукоятках, словно холодная сталь могла компенсировать все то, что уже безвозвратно ускользнуло сквозь пальцы. Он больше не выходил к ужину. Как бы ты ни старалась. Даже сейчас, когда ты сама стояла у плиты, пытаясь растянуть скудные запасы еды после того, как в приступе пьяной ярости отец в одночасье уволил всех служанок. Тогда он что-то бормотал о том, что деньги утекают сквозь пальцы, что золото тает, как дым, и что доверие — валюта для дураков. Его тарелка на столе остывала нетронутой. Чаще всего ты ела в полном одиночестве, и дом вокруг отзывался гулкой пустотой. Когда-то он был полон жизни, а теперь в нем не осталось никого, кроме тебя и этого озлобленного человека. Твоих двоих «волков» в последнее время тоже не было видно. Не то чтобы ты сильно по ним скучала. Хотя компания пришлась бы кстати. Их визиты становились все реже, а потом и вовсе прекратились. Никакого свиста под окнами. Никаких цветов, заботливо оставленных на столе с уже обрезанными шипами, — не приносили их больше и на могилу матери, безымянно расположенную в тихом, неприметном уголке участка. Отец так и не поставил ни надгробия, ни креста. Сказал, что камень нынче дорог, а вырезать из дерева ни у кого нет времени. Сказал, что имена не имеют значения, когда земля уже осела. Только Богу нужно знать, где она покоится. Никто больше не подсовывал тебе в руку сладости. Никто не дарил небрежных улыбок. Не было больше сложенных записок, которые ты позже скармливала огню, наблюдая, как чернила сворачиваются и темнеют, превращаясь в ничто. Ты убеждала себя: должно быть, это значит, что они закончили работу, для которой их наняли. Что земля теперь в безопасности. Что какая бы сделка ни была заключена твоим отцом — какой бы нечестной и грязной она ни была — счет оплачен и закрыт. Но поздно ночью, когда дом скрипит и вздыхает, словно вспоминая лучшие времена, ты слышишь его бормотание за дверью кабинета. Слова звучат резко и ломко: «должен», «скоро», «не могу» — каждое из них срывается под тяжестью паники. И все же тебе кажется, будто за домом следят. Словно кто-то терпеливый затаился за оградой; дышит ровно и размеренно, ожидая, когда человек осознает, что золото у него кончилось и единственное, что он может предложить в уплату долга — это живая плоть.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Ранней весной, когда земля была еще мягкой, а воздух пах оттаявшей почвой и старыми обещаниями, приехал представитель банка. Возможно, если бы ты пережила зиму, то как-нибудь сумела бы раздать долги до того, как тебя настигнет закон. Мужчина говорил вежливо, но твердо, крепко сжимая шляпу в руках, пока объяснял, что твой отец просрочил все возможные платежи по кредиту. Сказал, что бумаги уже поданы. Скоро сюда заедет шериф из соседнего города, чтобы взыскать долг — так или иначе. После его ухода ты попыталась поговорить с отцом. Ты прижалась лбом к двери кабинета — дерево хранило тепло камина, а по ту сторону слышались тяжелые шаги, — и прошептала, словно молитву: — Папа... что происходит? В ответ пришло не объяснение, а скорее собачий лай: — Пшла вон! Это ударило наотмашь, прямо в грудь. Больше ты ничего не спрашивала. После этого ты перестала появляться в церкви. Да ты бы и не дошла туда пешком — отец продал лошадей. Ты знала, что даже с той закаленной кожей, которой ты обросла за последний год, тебе не вынести этих взглядов, шепотков со вставками из Священного Писания и тихой жестокости, скрытой за натянутыми улыбками и вычурными веерами. Ты уже слышала их слова, чувствовала их кожей, как удары плетью, еще до того, как они обрушивались на тебя. Они будут говорить, что твой папаша пустил вас по миру. Что он нанял преступников и принял волков за стражу. Позволил им обобрать себя до костей, до самой пыли. Они будут шептаться, что именно из-за отца твоя мать лежит в сырой земле без камня над головой. Что бы ни сломило ее, это началось задолго до того, как первая капля той проклятой настойки коснулась ее губ. И, возможно, в тишине, наедине со скрипом пустого дома и собственным дыханием, ты задавалась вопросом: может, они правы?

• • • • • • • • • • • • • • • • • • •

В ту ночь они пришли не как волки. Они пришли как люди, взыскивающие долг, срок которого давно истек. Сугуру непринужденно стоял в свете лампы, его поза была расслабленной, а руки свободно сложены, будто это был дружеский визит, а не час расплаты. Голос его звучал ровно и размеренно — мягкий, как шелк, но с острой сталью под глянцевым блеском. — Ну-ну, — протянул он приторно мягким, как теплый чай, тоном. — Тут весь этот шум ни к чему. Мы здесь только для того, чтобы уладить дела. Твой отец, тяжело и прерывисто дыша, метался по комнате, скрежеща сапогами по обшарпанным половицам. Его пальцы подергивались возле кобур на бедрах, костяшки побелели, глаза были дикими и налитыми кровью. — Думаете, я не знаю, кто вы такие? — рявкнул он, брызгая слюной. — Вы не законники. У вас нет значков. У вас нет права стоять в моем доме! Сугуру задумчиво хмыкнул, склонив голову набок, и темная прядь волос соскользнула на плечо. Словно лис, созерцающий уже захлопнувшийся капкан. — Закон — забавная штука, — тихо произнес мужчина. — Он всегда внимательно прислушивается к деньгам. Револьверы, конечно же, помогают убеждать, спору нет, но деньги... — его губы тронула многозначительная улыбка. Он уже выиграл эту игру. — Деньги в этих краях решают все. Его взгляд медленно и обстоятельно заскользил по комнате. По пустым полкам. По перевернутым ящикам. По сейфу, зиявшему пустотой, словно рот с вырванными зубами. На его безмятежном лице мелькнуло нечто похожее на сочувствие. Будто он долго репетировал эту гримасу. — Похоже, у тебя неприятности, — мягко, почти по-доброму добавил Сугуру.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Ты проснулась — совсем как в ту ночь, когда они явились впервые, — но на сей раз от криков и воплей, сотрясающих дом. — Ты не шериф! — взвизгнул твой папаша. Послышался звон разбитого стекла — он был такой силы, что, казалось, задрожали стены. Ты догадалась, что это была его последняя бутылка спиртного, которую отец швырнул в порыве отчаяния. Ты лежала в постели, застыв под одеялом. Дыхание замерло в груди, а руки лихорадочно шарили в ящике прикроватной тумбочки, пытаясь найти нож для писем. Хоть какая-то защита. Ты замерла, как ребенок, ждущий, когда утихнет гроза. Сквозь стены донесся другой голос — слишком спокойный и самодовольный, чтобы предвещать хоть что-то хорошее. — О, я-то теперь шериф, — раздалось ленивое растягивание слов. Голос Сатору сочился самодовольством, в каждом слоге чувствовалась ухмылка. — Шериф того славного городка ниже по реке. Разве не забавно, как быстро люди вручают тебе значок, когда ты избавляешь их от пары-тройки проблем? Ты услышала движение. Звук его шагов — он всегда ступал легко — по битому стеклу. Неспешно. Уверенно. — Они даже вежливо попросили прибраться в этом захолустье, которое вы зовете городом, — легкомысленно продолжал Сатору. — Кажется, у тебя возникли кое-какие терки с банком. Пауза. Ты буквально кожей ощутила насмешливую нотку в голосе мужчины, а его наглая ухмылка сама собой всплыла в памяти. Ты думала о ней слишком часто — порой даже допуская… греховные мысли. — Разумеется, они не задавали лишних вопросов о том, как именно мы все уладим, — беспечно добавил Сатору. — Полагаю, возможность подарить людям покой, избавив их от такого выродка, как ты — достаточный повод, чтобы желать твоей смерти. — Я дам вам все, что вы захотите! — хрипло выдавил из себя твой папаша. Ты слышала, как он суетится, как его сапоги беспомощно скользят по пролитому спиртному и осколкам; его дыхание стало прерывистым и учащенным, будто он все не мог набрать в легкие достаточно воздуха. Щелкнул взведенный курок — в тишине этот звук прозвучал оглушительно громко и резко, дребезжа так же как паника, сквозившая в голосе отца. — Моя дочь! — выпалил он, пытаясь спасти свою шкуру. — Ведь так? Вы ведь положили на нее глаз? Оба, верно? Именно в этот момент ты соскользнула с кровати. Это стало сигналом: дальше будет только хуже. Если твой папаша решил спасать свою шкуру, продав тебя, то тебе пора спасаться самой. Босые ноги коснулись холодного пола. Ты медленно и предельно осторожно подкралась к двери, выверяя каждый шаг. Пальцы до боли сжали нож для писем; тонкое лезвие впивалось в ладонь — бесполезное, но дарующее призрачное утешение. Дом вокруг тебя тихо застонал, словно старое дерево сокрушалось под тяжестью того, чему суждено было случиться. Коридор прорезал низкий свист. Не игривый, как у Сатору. Более резкий. Тебе не нужно было видеть, чтобы понять: это Сугуру. — Продаешь родную дочь? — тихо произнес Сугуру. Его голос лился плавно, как масло, с оттенком чего-то похожего на забаву. — И это при том, что ты еще не расплатился с нами за всю ту работу, которую мы для тебя сделали? Ты прижалась ближе к двери, сердце в панике колотилось о ребра, как дикий жеребец; пальцы побелели от напряжения. Дом казался слишком тесным, стены давили и смыкались вокруг тебя, а воздух пропитался медным привкусом страха. — Мы вырезали всех до единого в тех шахтах, — спокойно продолжал Сугуру, словно зачитывал цифры из бухгалтерской книги. — Думаешь, такое легко дается? Прошло мгновение. Тебе оставалось только гадать, превратился ли твой отец в заикающееся ничтожество — ты просто не слышала его. Должно быть, он скулил и умолял, как грешник в церкви. Сатору прервал тишину долгим, театральным вздохом, точно капризный ребенок, которому отказали в сладости из лавки неподалеку. — Ой, да брось, — плаксиво протянул он, и его певучий голос звучал совершенно неуместно посреди этого ужаса. — Может, прикончим его уже? — ты слышала, как он переступал с ноги на ногу, лениво чертя круги подошвами по битому стеклу. — Мы бы все равно забрали девчонку. От этих слов у тебя внутри все оборвалось. Раздался влажный, захлебывающийся звук — не то всхлип, не то мольба, оставшаяся без ответа. Сугуру ответил не сразу. Ты представила, как он стоит там, в свете лампы, обдумывая предложение, склонив голову с задумчивым видом — будто Сатору задал вполне разумный вопрос, а не предрешил судьбу человека, обреченного на петлю. — ...Тору, — наконец промурлыкал Сугуру. — Не будь грубияном. Пауза затянулась. Воздух стал удушливым. — Но… — добавил он вкрадчиво, — ты прав. Эти слова повисли в воздухе тяжелым грузом, сдавливая грудную клетку так, что стало больно дышать. У тебя был выбор. Не настоящий, а лишь тот безнадежный и отчаянный выбор, который остается, когда мир уже определил твою судьбу. Ты могла сбежать. Босые ноги будут шлепать по покоробленным половицам, ты сожмешь подол ночной рубашки в дрожащих кулаках и выскочишь в ночь. Весенний воздух куснет кожу, жестокий и сырой, остатки заморозков скуют суставы и обожгут легкие, пока ты будешь нестись к городу. Ты будешь молиться, чтобы твои ноги оказались быстрее их. Молиться, чтобы тьма любила тебя достаточно сильно и спрятала в своих заботливых объятиях. Ты могла затаиться. Слиться со стенами дома, забиться в какой-нибудь укромный уголок и надеяться, что люди, которые выслеживали рудокопов и истребляли города, каким-то чудом не заметят дрожащую от ужаса девушку и ее рваное, сбившееся дыхание. Ты могла умолять. Упасть на колени и предложить слезы там, где золото оказалось бессильно. Надеяться, что где-то за хищными улыбками и острым взглядом таится милосердие. Ты могла даже сражаться — броситься на них с зажатым в кулаке ножом для писем, сверкая лезвием. Слабая, маленькая и отчаянная. Спасти отца. Но эта мысль угасла прежде, чем успела сформироваться у тебя в голове. Ты отчетливо понимала: он продал бы тебя снова, не задумываясь, если бы это купило ему хотя бы еще один вдох. Еще один шанс уползти на свободу. Дом под тобой тихо скрипнул — старое дерево вздохнуло, смирившись с неизбежным. И ты побежала. Тебе было плевать, что на тебе только ночная сорочка — тонкий хлопок бесполезно прилип к коже, цеплялся за кусты и колючую проволоку ограды. Тебе было плевать, что холод пронизывал тебя насквозь, лишая ноги чувствительности, хотя мышцы горели от каждого отчаянного шага. Тебе было плевать на выстрел, расколовший ночь позади тебя — слишком громкий, слишком близкий. Плевать на звук, последовавший за ним: звонкий, почти детский смех, резкий и восторженный, преследующий тебя во тьме. Сапоги тяжело ударяли по земле позади тебя — твердо, уверенно, без спешки. Они знали — ты выдохнешься задолго до них. Слезы катились по лицу, горячие и ослепляющие, мир расплывался пятнами теней и серебряного лунного света. Дыхание с хрипом вырывалось из груди, каждый вдох был поверхностным и болезненным, горло саднило так, будто его вот-вот перехватит насовсем. Ты постоянно спотыкалась, а сердце колотилось так яростно, что ты была уверена: они слышат этот проклятый стук. Тебе было плевать, рыщут ли поблизости волки или койоты, скаля зубы в темноте за оградой в ожидании момента, чтобы наброситься и разорвать тебя на части. Ты выросла на историях, повествующих о девушках, оставшихся одних, без защиты. О том, что случается с ними, когда их ловят мужчины, которые хуже зверей. Ты не собиралась становиться еще одной из таких историй. Еще одной поучительной притчей в церкви. Еще одной девушкой, лежащей в холодной земле без единого знака, напоминающего о том, что она когда-то жила. Ты бежала и бежала, пока не зацепилась ногой за корягу и не рухнула навзничь. Щека оцарапалась о кору, по колену потекла теплая кровь. Ты засучила ногами и всхлипывая, поползла сквозь палую листву и гниль, пока не нашла его — дупло дерева, достаточно широкое, чтобы в него можно было залезть. Ты свернулась в комок, прижав колени к груди, все еще отчаянно сжимая нож для писем в дрожащей руке. На белой ночной сорочке расплывались пятна крови. Непростительно яркий цвет. Адреналин зашкаливал так, что ты даже не чувствовала боли. Ноги пульсировали. Холод полз вверх по позвоночнику, как призрачные пальцы из тех страшных сказок, что рассказывают у костра. И все же ты слышала, как они приближаются. Первым раздался голос Сатору — протяжный, возбужденный, безумный. — Совсем как кошка, Сугу! — хохотнул он. — Собаки прибегают на свист, а эта? У нее есть когти. — звуки шагов раздаются все ближе. — Нам придется купить ей колокольчик. Ты прижала ладонь ко рту, грудь тяжело вздымалась, горячие слезы текли по щекам. Каждый вдох был пропитан запахом хвои, крови и ужаса. Сугуру не рассмеялся. Можно было представить, как он задумчиво хмыкает. Словно уже подбирает тебе в городе красивую ленточку для того самого колокольчика, что нежно ляжет на твое горло. Ты услышала лишь его тихий свист — какую-то мелодию. Колыбельную для добычи. Но он не охотился. Он просто ждал, сработает ли его ловушка. — Веди себя прилично, Тору, — голос Сугуру скользнул меж деревьев, неспешный, почти ласковый. — Она ведь только что лишилась отца. Теперь ей понадобятся двое сильных мужчин, чтобы позаботиться о ней, м-м? Ты забилась еще глубже в дупло, не обращая внимания, как щепки впивались в спину. Рука запачкалась в крови. Легкие болели. Слезы не унимались. — Бу! Сатору возник перед глазами, как вспышка фейерверка. Он сидел на корточках всего в нескольких дюймах от твоего лица, и скалился в звериной, безумной, слишком широкой для человеческого лица ухмылке. Глаза сверкали от дикого восторга, зрачки расширились, белоснежные волосы были растрепаны после бега, щеки пылали от возбуждения и азарта. — Вот ты где! — выдохнул он; его горячее дыхание вырывалось изо рта паром на холодном воздухе. — Боже, ты так мило бегаешь. Сахарок, сахарок, сахарок... посмотри на себя! Вся исцарапанная, в слезах. Хорошо, что мы здесь и вылечим тебя! Он протянул к тебе руки — его пальцы, перепачканные в крови, дрожали от возбуждения. Ты никогда не видела, чтобы человек испытывал такую эйфорию, пока он не схватил тебя за разбитое колено. Ты вскрикнула от острой боли, когда его тупые ногти впились в открытую рану, а большой палец надавил на разорванную кожу — будто он намеревался удерживать тебя прямо за кость. — О, моя милая, — проворковал он, и его ухмылка даже не дрогнула. — Не плачь так. А не то я вовсе потеряю рассудок. Его вторая рука скользнула выше, касаясь костяшками твоего лица, размазывая слезы по щеке. Он не мигал — просто впитывал тебя взглядом, подрагивая от едва сдерживаемого восторга. Он тебя поймал. — Ты такая красивая, когда напугана. Сатору вытащил тебя из укрытия, как пушинку, уложил на холодную землю и придавил своим телом. Он навис над тобой — сгусток длинных конечностей и лихорадочной энергии; его колено плотно уперлось тебе между бедер, лишая возможности вырваться. Его небесно-голубые глаза пожирали тебя, яркие и широко раскрытые, светящиеся маниакальным восторгом от того, что он наконец-то завладел тобой. Следом донесся голос Сугуру — тихий и снисходительный, обволакивающий — жестокое утешение. — Ты уж прости его, — нежно проворковал он. — Сатору так долго этого ждал. Очень долго. Нам потребовалось немало времени, чтобы добраться до тебя. К горлу подступила желчь. Сугуру подошел ближе; он не касался тебя — в этом не было нужды. Его тень накрыла тебя, заставляя сжаться еще сильнее. Словно загнанная дичь. Все, что ты могла выдавить сквозь рыдания и икоту, — лишь череда прерывистых фраз: «Прошу, отпустите меня» и «Я ничего никому не скажу». — Тебе следует подумать о том, что будет потом, — мягко произнес Сугуру тихим и терпеливым голосом, как у твоей матери, когда ты впадала в истерику. — Молодая девушка, найденная в лесу. В изорванной ночной сорочке. Отца, который мог бы за нее заступиться, больше нет, — его фиалковые глаза скользнули по изорванному хлопковому подолу, по содранной коже, по твоим дрожащим в ужасе рукам. — И рядом с ней двое мужчин. И именно слово мужчин обладало весом. Оно было окончательным. — Городам плевать на правду, — продолжал Сугуру вкрадчиво. — Им плевать на твою историю. История гниет быстрее, чем трупы. — ты наблюдала, как его шелковистые волосы качнулись в ночи, когда он покачал головой, раздумывая о твоей участи, если они тебя отпустят. — Ни приданого. Ни семьи. Ни один мужчина не захочет жениться на той, кого все уже считают испорченной. Лес словно приблизился: ветви теснились, тени густели, воздух стал промозглым, словно сжималась сама ночь. — В лучшем случае, — продолжал он спокойным мягким тоном, словно читая проповедь, — тебя будут переводить с места на место, просто из жалости. В худшем... — мужчина позволил тишине закончить фразу. — Существуют места для девушек, которым больше некуда идти. Места, где тебе придется расплачиваться, не имея денег. Ужасные места. Ты задыхалась — то ли от холода, то ли от ужаса, то ли от того, как Сатору оседлал тебя, устроившись прямо на твоих бедрах, пусть и не наваливаясь всем весом, но достаточно, чтобы ты не могла сопротивляться. Сатору поерзал над тобой, его неуемная энергия наконец нашла выход. Руки блуждали, замирая то на твоей щеке, то под сорочкой. Его большие пальцы с благоговением коснулись твоих сосков, затвердевших от холода; ты видела капельку слюны на его мягких розовых губах, когда он приблизился к тебе. Он и впрямь был человеком без зачатков приличия. Его прикосновения не были поспешными. Они были голодными. Болезненно-влюбленными. Словно он всю жизнь ждал этого момента, чтобы ощутить, как ты дышишь под его ладонями. — Вот почему я все уладил, — быстро добавил Сатору, почти задыхаясь. — Позаботился о юридической части. Никто больше не вправе решать за тебя. — его голос дрогнул от облегчения, глаза слишком ярко блестели в темноте. — Я не мог вынести мысли, что они будут тебя трогать. Говорить о тебе так, будто тебя уже нет. Он наклонился ближе, почти коснувшись своим лбом твоего; сквозь улыбку прорывалось неприкрытое безумное обожание. Единственное, на что ты могла смотреть — как его голубые глаза сияли в унисон с лунным светом. — Мы тебя защитим, — прошептал он настойчиво. — Это то, что делают шерифы. Это то, что делаю я. Сугуру возьмет на себя церковь, а я — закон. Сугуру улыбнулся и принялся гладить тебя по волосам, как делала бы твоя мама; его ногти касались кожи головы медленными, успокаивающими движениями, словно он усмирял испуганного зверька. — Мы единственные, кто любит тебя настолько, чтобы остаться, — прошептал он. — Мир не добр к одиноким девушкам. Лес вокруг застыл в безмолвии. Ни света фонарей. Ни дорог. Ни свидетелей. Только темные деревья, сырая земля и далекий, одинокий вой где-то в глубине чащи. Губы Сатору коснулись твоего уха, голос опустился до сладостного, восторженного шепота. — Ты можешь кричать, если захочешь. Здесь никого нет, кроме нас и волков. Мы позаботимся о том, чтобы ты осталась целомудренной до дня своей свадьбы. Могла ли ты теперь вообще отличить человека от зверя? Тебе оставалось лишь молиться, пока Сатору покрывал поцелуями твою шею, а что-то твердое прижималось к твоему обнаженному бедру. Раздался звук расстегиваемой пряжки у твоей головы, где сидел Сугуру... В твоем животе разлился густой холод. Осталась лишь надежда, что все это — лишь кошмарный сон. Что ты все еще находишься там, далеко, в летнем зное, и задремав прижимаешься к маме. Уж лучше бы тебя съели волки.