Есть пирог

Питер Паркер вошёл в дом своей тёти Мэй в одиннадцать сорок семь вечера с покалывающими руками и сердцебиением, что ещё не успокоилось после встречи с Шокером. Покалывание было не от напряжения. Оно было от воспоминания о напряжении — вернее, о его отсутствии. Он смял перчатку Германа Шульца с меньшим усилием, чем комкают лист бумаги. Он поймал вибро-шоковый залп на полной мощности в ладонь и сомкнул на нём кулак, как ловят светлячка. Он прошёл сквозь максимальную мощность Шульца как сквозь лёгкий ветерок, и лёгкость этого — абсолютная, ужасающая лёгкость — всё ещё отдавалась эхом в его нервной системе. Он не собирался сюда идти. Он собирался домой. Или к Крайслер-билдинг. Или куда угодно, где не нашлось бы того, кто любит его и посмотрит на него с вопросами, на которые он не может ответить. Но ноги принесли его в Форест-Хиллз. Потому что автопилот Питера Паркера, когда сознание отключалось, всегда вёл к тёте Мэй. Он толкнул входную дверь — незапертую, всегда незапертую, потому что Мэй Паркер за всю свою жизнь ни разу не заперла дверь от того, кому могло понадобиться войти, — и пошёл по коридору к кухне, потому что всё в этом доме происходило на кухне, и… Он остановился. Каин Паркер сидел за кухонным столом тёти Мэй. Пил чай. Из хорошего сервиза. Со слезами на лице. Образ был настолько несообразным, настолько фундаментально невозможным, что мозг Питера отказывался обрабатывать его целых три секунды. Каин. На кухне у Мэй. Пьёт чай. Плачет. Человек, который убивал людей голыми руками, сейчас лил слёзы в фарфоровую чашку с голубыми цветами. Мэй увидела Питера. Её лицо сделало это. То самое, что делает Мэй. Выражение, что вмещало в себя множества — злость за то, что он пропадал, облегчение, что он жив, страх за то, через что он прошёл, любовь, что делала все прочие чувства неважными, и под всем этим — каменное упрямство женщины, что пережила каждую катастрофу, какую вселенная швыряла в её семью, простым средством: отказом сдаваться. Она не кричала. Не плакала. Она подошла к нему — метр пятьдесят семь, седые волосы, неудержимая — и положила ладони ему на лицо. Большие пальцы нашли скулы. Пальцы прошлись по очертаниям челюсти. Проверяя на повреждения. Так, как она делала с тех пор, как ему было шесть и он приходил домой с ободранными коленками. Так, как делала после каждой драки, о которой не знала, каждой битвы, какую не могла вообразить, каждого почти-смертельного случая, что уничтожил бы её, знай она. — Ты слишком худой, — сказала она. — Мэй… — Садись. Есть еда. Питер сел. Стул скрипнул о линолеум. Тот же стул. То же место. Та же кухня, где дядя Бен учил его, что с большой силой приходит большая ответственность, — только дядя Бен никогда не произносил этих слов; он сказал что-то проще, что-то про то, что людям нужно помогать, потому что можешь, а память Питера возвела это в ранг писания, потому что именно это горе делает с обыкновенной добротой. Каин встал. Двинулся к двери. Пытаясь исчезнуть. Пытаясь отступить обратно в ночь, которой принадлежал, — которой принадлежал всегда, в пространствах между, в тенях, что отбрасывали чужие жизни. — Ты тоже, — сказала Мэй. Не оборачиваясь. Не глядя на Каина. — Садись. Каин сел. Потому что Мэй Паркер не ослушивались. Ни Морлан. Ни Цитторак. Ни шестифутовый клон с костяными жалами, списком убитых и пустотой там, где раньше было паучье чутьё. В иерархии сил, что правят вселенной, — космических, тотемных, мистических, технологических, — голос Мэй Паркер занимал ступень, что стояла выше их всех. Ступень тёти. Она подошла к плите. Возникли остатки ужина — мясной рулет, картофельное пюре, стручковая фасоль, в точности та еда, что она готовила тысячу раз, еда, что означала ты дома, и я тебя кормлю, и что бы там ни случилось снаружи, внутри этой кухни этого не существует. Она приготовила две тарелки. Поставила их. Приборы. Салфетки. По стакану воды каждому, потому что оба выглядели обезвоженными, а Мэй Паркер могла диагностировать обезвоживание с двадцати шагов. Питер посмотрел на тарелку. Потом на Каина. Потом на Мэй. Каин посмотрел на тарелку. Потом на Питера. Потом на собственные трясущиеся руки. Мэй села между ними. Она не ела. Она смотрела на них. Так, как смотрела на Питера после смерти дяди Бена. Так, как смотрела на тысячу ужинов, где Питер был слишком уставшим, или слишком израненным, или слишком сломленным, чтобы делать что-то, кроме как возить еду по тарелке и притворяться. — Ешьте, — сказала она. — Оба. Вы слишком худые. Питер взял вилку. Потому что Мэй Паркер не ослушивались. Просто не ослушивались. Можно драться с Огненным лордом, и пережить Цитторака, и заставить Морлана бояться, и держать «Дейли Бьюгл» одной рукой, но когда Мэй Паркер велит тебе есть, ты ешь. Каин взял вилку. Его рука всё ещё дрожала. Вилка задребезжала о тарелку. Мэй заметила. Конечно, Мэй заметила — Мэй замечала всё, в этом были дар и проклятие: видеть все симптомы и ни одного диагноза, читать боль, не зная её источника. Она протянула руку и накрыла ладонь Каина своей. Дрожь прекратилась. Не постепенно. Мгновенно. Как выключатель. Будто её прикосновение обладало неким свойством — неким теплом, неким частотой, неким волшебством, не имевшим ничего общего с тотемами и Паутиной Жизни, — что могло дотянуться до нервной системы сломанного человека и сказать ей: ты в безопасности. Тебе можно быть неподвижным. Каин посмотрел на её руку на своей. Маленькую. Тёплую. Твёрдую. Он посмотрел на Питера. Глаза Питера были влажными. Не плакал — Питер Паркер не плакал, не плакал с пятнадцати лет, со времён птицы, со времён дяди Бена, со времён выключателя, — но влажными. Самое близкое, на что он был способен. Никто не говорил. Кухонные часы тикали. Холодильник гудел. Окно над раковиной — окно, что Мэй никогда не запирала, окно, через которое Питер тысячу раз пролезал в костюме, которого она никогда не видела, — впускало прохладное дыхание ноябрьского воздуха. Трое за кухонным столом. Женщина, что знала всё и не понимала ничего. Мужчина, что понимал всё и не мог сказать ничего. И клон, что забрёл в зазор между ними и обнаружил, к собственному изумлению, что это ощущается как самое близкое к дому, что он когда-либо знал. Мэй подала добавку прежде, чем они доели первое. — Ещё? — спросила она. — Да, — сказал Питер. — Да, — сказал Каин. — Хорошо, — сказала Мэй. — Есть пирог.